Рассвет только-только тронул верхушки берёз, когда Егор, опираясь на старую палку, вышел из избы. Дверь за его спиной скрипнула тоненько, по-мышиному, и в тишине этот звук показался необычайно громким. Егор прищурился: небо на востоке горело холодным золотом, а в низинах ещё клубился сумрак. Воздух был прозрачен до звона и пах свежестью — той особенной, предутренней, когда земля и трава ещё влажны от росы. Над лугом стелился лёгкий туман, словно белое покрывало, невесомое и зыбкое. Егор вдохнул полной грудью. Этот запах земли, прелых листьев и конского навоза был ему роднее любых духов. Он знал здесь каждую травинку, каждую трещинку на столбе крыльца.
У конюшни уже слышалось тихое ржание — негромкое, скорее приветственное, чем требовательное. Егор улыбнулся уголком губ, и морщины на его лице собрались в тёплые лучики. Когда он подходил к стойлу, палка мягко тыкалась в мягкую землю. Его руки — изрезанные морщинами, тёмными пятнами и старыми шрамами, оставшимися ещё с войны — привычно гладили гриву старого коня. Серый в яблоках мерин по кличке Гром шумно выдохнул, фыркнул и ткнулся мордой в Егорово плечо.
— Ну что, дружище, — прошептал Егор, и голос его сел от волнения, — опять не спится? Или чуешь что?
Конь мотнул головой, словно отвечая. Егор потрепал его за ухом. В такие минуты он не чувствовал ни возраста, ни боли в коленях, ни тяжести прожитых лет. Только тихую, древнюю связь с этим животным, которая не требует слов.
В этот момент из-за угла показалась Катя. Она шла босиком по траве, и её светлые волосы были небрежно собраны в толстую косу, из которой выбились несколько непослушных прядей. На щеках играл румянец — то ли от холода, то ли от сна, то ли от той особой крови, что бывает только в двадцать лет. Она несла ведро с пойлом, и в каждом её движении была молодая, живая грация: плечи расправлены, спина прямая, шаг лёгкий, почти летящий. Она шла так, будто сама земля помогала ей ступать.
— Доброе утро, Егор Петрович! — весело крикнула она, и голос её зазвенел в утренней тишине, как весенний ручей по камням.
Егор обернулся, и сердце его дрогнуло. Он заметил это — как в груди что-то сжалось и сладко заныло. Но он лишь кивнул, стараясь сохранить на лице выражение спокойной доброжелательности. Он давно научился скрывать волнение — ещё в окопах, когда смерть смотрела в глаза.
— Доброе, Катюша. — голос его прозвучал ровно, почти сухо. — Опять раньше всех?
— А как же! — она поставила ведро на землю и упёрла руки в бока. — Кто ж за Бурёнкой присмотрит, если не я? Вы, мужики, только с конями умеете нянчиться, а корова — это, между прочим, женская забота.
Она улыбнулась, и в глазах её мелькнула та особенная нежность, которую женщины редко показывают открыто. Егор почувствовал её всем телом — как тепло от печки. Катя подошла ближе, от неё пахло молоком и мылом, и он вдруг ясно осознал, как давно к нему никто не подходил так близко по своей воле.
— Ты не замёрз? — она коснулась его плеча. Рука у неё была тёплая, мягкая, и это прикосновение обожгло Егора сильнее, чем он ожидал. — Утро-то холодное. А ты в одной рубахе.
— Да что мне холод... — пробормотал он и отвёл взгляд в сторону, к лесу, к туману, куда угодно, только не в её глаза. — Я ведь старый солдат, Катя. Меня в сорок первом под Сталинградом морозом крестили.
Она вздохнула — глубоко, по-матерински. В этом вздохе было столько заботы, что Егору стало не по себе. Он знал, что она видит в нём опору, крепость, надёжность. Девушка без отца, без братьев, она тянулась к нему как к защитнику. Но сам он боялся этой близости. Боялся своих чувств — слишком острых, слишком жарких для человека, у которого внуки могли бы быть её ровесниками.
— Ладно, — сказал он хрипло, — иди. Бурёнка ждёт.
Катя кивнула, подхватила ведро и, на мгновение задержавшись, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом ушла, лёгкая, как былинка на ветру. А Егор остался стоять, привалившись к коню, и слушал, как гулко стучит сердце — молодо, назойливо, по-дурацки.
— Эх, Гром, — прошептал он, — старая я дубина. Не по чину любовь берёшь.
Конь фыркнул, словно соглашаясь.
***
Дни шли своим чередом, как вязанка дров в печи — один за другим, без сбоев, без праздников. Егор работал от зари до зари, Катя помогала по хозяйству, и между ними установилось то негласное равновесие, когда слова не нужны, а взгляды говорят о многом. Но Егор молчал. Он не решался даже на малость — на пожатие руки, на лишнюю минуту разговора. Он только смотрел, как она смеётся с подружками, как заправляет прядь за ухо, как на закате стоит у колодца, и золотой свет ласкает её лицо.
А потом одно утро перевернуло всё.
К ферме подъехала машина — тёмно-синяя, блестящая, с непривычно тихим мотором. Егор как раз чистил конюшню и, услышав шуршание шин по гравию, насторожился. У нас редко кто появлялся на машинах: почтальон на мотоцикле, фельдшер на разбитом «УАЗике», председатель на старой «Волге». Эта же была чужой, городской, дорогой.
Дверь открылась, и сначала он увидел ботинки — до блеска начищенные, на тонкой подошве. Потом — тёмные брюки, лётную куртку, погоны... И лицо.
Сердце у Егора забилось часто-часто, сбивчиво, как у зайца, которого настигает ястреб.
Высокий, статный мужчина в лётной форме. Плечи расправлены — выправка, которая чувствуется даже на расстоянии. Лицо точёное, с лёгкой, почти небрежной красотой: прямой нос, сильные скулы, глаза ясные и уверенные. Но самое главное — глаза. Они были точь-в-точь как у Егора в молодости. Тот же разрез, тот же цвет — серо-голубой, как небо перед грозой.
Егор замер у ворот, выпустив из рук вилы. Воздух вдруг стал плотным, как кисель. Он не мог ни шагу ступить, ни слова сказать.
Мужчина приближался. С каждым шагом у Егора подкашивались колени. Десять лет. Десять долгих лет, наполненных горечью, обидами и немым вопросом: «Зачем ты уехал? Почему не писал? Почему забыл?»
— Отец... — произнёс сын. Голос его был низким, чуть хрипловатым — как у Егора, когда тот простужался.
— Алексей... — выдохнул Егор, и голос его дрогнул, сломался на середине, превратившись в что-то тонкое, почти детское.
Они обнялись. Неловко, сдержанно — так обнимаются чужие люди, которых заставляют, но в душе они далеки. Локти мешали, плечи были жёсткими. Егор чувствовал колючее сукно формы, запах дорогого одеколона и чужой, холодной жизни. Между ними стояла стена, сложенная из лет: его молчаливых обид, Алексеевых непрочитанных писем, невысказанных слов и сожалений.
— Ты... как нашёл? — спросил Егор, отстранившись.
— Долго искал, — Алексей криво усмехнулся. — Ты сменил адрес.
— Не сменил. Просто... — Егор не договорил. Просто не хотел, чтобы сын его находил. Но это было слишком больно для правды.
В этот момент из коровника вышла Катя. Она тащила ведро с молоком — тяжёлое, полное до краёв — сопела, пыхтела, вытирала лоб тыльной стороной ладони. Увидев незнакомца, она замерла. Поставила ведро на землю, поправила косынку. Глаза её расширились.
Алексей обернулся. Его взгляд скользнул по ней с тем особым мужским любопытством, которое невозможно подделать: он осмотрел её всю — от босых ног до выбившихся прядей — и на его лице заиграла улыбка. Не вежливая, не дежурная, а настоящая, заинтересованная.
— Здравствуйте... — Катя опустила глаза и покраснела. Егор знал этот румянец: так она краснела, когда стеснялась.
— А вы кто? — спросил Алексей с лёгкой усмешкой.
— Катя... Доярка я.
— Красивая у вас работа, — он сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала та снисходительная, чуть насмешливая интонация, которую мужчины используют с красивыми женщинами. — И лицо красивое.
Катя смутилась ещё больше и уткнулась взглядом в землю.
Егор нахмурился. В груди шевельнулось что-то тёмное, липкое — глухая ревность. Он видел, как Катя смотрит на его сына: иначе, чем на него. В её взгляде не было той спокойной, уважительной привязанности, которую она испытывала к Егору. Там был огонь. Там было любопытство, сладкий страх, замирание дыхания — всё то, что женщины чувствуют к красивым, опасным мужчинам её возраста.
Егору стало душно. Он отвернулся и, тяжело опираясь на палку, побрёл к избе, оставляя их вдвоём.
«Старый дурак, — думал он, переставляя ноги с трудом. — Чего ты боишься? Она тебе не дочь, не жена, не невеста. Она — чужая. И он — тоже чужой. Они оба чужие, а ты — один».
За спиной он слышал их голоса — Катин робкий смех и Алексеев баритон. Голоса сливались, переплетались и звучали так гармонично, что у Егора заныло в груди.
***
Вечером того же дня Катя задержалась у избы Егора. Солнце уже село, и на небе загорались первые звёзды — бледные, неуверенные. Ветер играл её волосами, разбрасывая их по плечам, и на фоне тёмного неба она казалась картиной .
Егор сидел на лавке, делал вид ,что курит, но трубку давно не раскуривал — просто держал в зубах, чтобы занять руки. Катя стояла напротив, теребила край фартука, и в её голосе звучала тревога — та особенная, когда вот-вот решишься на что-то важное, но боишься.
— Егор Петрович... — начала она и замолчала.
— Говори, — коротко ответил он.
— Алексей такой... Не знаю даже. — Она подняла глаза, полные нежного смятения. — С ним легко. Он как... как праздник. Он говорит, и я забываю обо всём! ..
Егор молчал, глядя в темноту. В груди жгло — словно кто-то приложил раскалённый уголёк к сердцу.
— Мы в лес ходили сегодня, — продолжала Катя, и голос её стал задумчивым, мечтательным. — Он мне про самолёты рассказывал. Про небо. Говорит, что там, наверху, мир совсем иначе выглядит. И я... я поверила. Мне захотелось с ним туда, хоть я и земная.
— Молодость всегда тянется к молодости, Катя, — сказал Егор глухо. — Я для тебя — старик. Корень, пень трухлявый. А он — сокол, и тебе с ним лететь.
— Нет! — воскликнула она так громко, что Гром всхрапнул в конюшне. — Ты не понимаешь! Ты — как скала. Ты — правда. На тебя можно опереться. А он... он как ветер — манит, но не знаешь, куда унесёт.
Она шагнула к нему и коснулась его руки. Ладонь у неё была горячей, влажной, и Егор почувствовал, как его кровь прилила к лицу. Но он сдержался. Он медленно, осторожно отстранился, словно уворачиваясь от удара.
— Иди к нему, если сердце зовёт. — Он снял её руку со своего запястья и положил на перила. — Я не держу. Я не отец тебе, не жених. Никто.
Катя опустила голову, и в тишине стало слышно, как она дышит — неровно, часто, с дрожью. Когда она снова подняла лицо, в её глазах стояли слёзы — крупные, прозрачные, как роса на рассвете.
— А если я не хочу к нему? — прошептала она. — Если я хочу остаться здесь? С тобой?
Егор закрыл глаза. Ему хотелось закричать, упасть на колени, обнять её, прижать к груди. Но он знал — нельзя. Он перешагнул черту уже тем, что позволил себе чувствовать. Дальше — пропасть.
— Ступай, Катя. Не береди душу.
Она постояла ещё минуту, словно ждала, что он передумает. Потом развернулась и побежала прочь — легко, неслышно, как тень. И только калитка тихо звякнула, напоминая, что она была здесь.
Егор остался один. Он смотрел на звёзды, но не видел их. Перед глазами стояло её заплаканное лицо.
***
Ночью Егор не спал. Он лежал на скрипучей кровати, уставившись в потолок, где по старой привычке висела лампадка. Тень от неё плясала по бревенчатым стенам, и в этих плясках ему чудились то её руки, то её волосы.
Он слышал смех Кати и Алексея за окном — звонкий, молодой, беззаботный. Они сидели где-то у колодца — не видно, но слышно. Сначала разговаривали тихо, потом Катя засмеялась — тем смехом, каким смеются, когда впервые влюблены. А потом голоса стихли, и наступила долгая, тягучая тишина, которая хуже любых слов.
В душе Егора поднималась буря. Злость на себя — за слабость, за то, что не удержал. Обида на сына — за то, что пришёл и забрал единственное светлое, что согревало его старость. Страх — что теперь он совсем один останется, никому не нужный, как та старая палка, на которую опирается.
«Почему всё так? — думал он, ворочаясь с боку на бок. — Почему молодость всегда побеждает? Почему опыт, верность, забота не значат ничего перед красивыми глазами и лётной формой?»
Он не выдержал. Накинул телогрейку, сунул ноги в валенки и вышел во двор. Луна висела над полем огромная, жёлтая, как блин на сковородке. Свет её был обманчивым, и в нём всё казалось иным — и тени длиннее, и травы выше.
На поле, где они с Катей часто гуляли, теперь гуляли двое — она и его сын. Егор замер за углом конюшни, спрятавшись в тени. Он знал, что подглядывать — низко, подло. Но не мог уйти. Ноги не слушались.
Они стояли близко, почти вплотную. Алексей что-то говорил, наклонившись к её уху. Катя слушала, запрокинув голову, и на её лице было то выражение, которое Егор никогда не видел — восторг пополам с уязвимостью.
Ветер донёс обрывки их разговора:
— ...а ты совсем не похож на отца... — говорила Катя, и в голосе её звучало восхищение.
— А он что? — смеялся Алексей.
— Он... другой. Он тяжелый. Как земля. А ты — лёгкий...
Егор вздрогнул и пошатнулся, опираясь на стену. В этот миг он понял всё. Понял, что между ним и Катей теперь пропасть, которую не перешагнуть. Не возрастом — сутью. Он — земля, тяжесть, корни. А его сын — полёт, свобода, уход в небо. И она выбрала небо.
Он медленно побрёл назад, к избе. Палка в его руке стучала часто-часто, словно выбивала дробь на прощание. За спиной снова раздался смех — такой же молодой и счастливый.
«Что ж, — подумал Егор, переступая порог, — пусть. Может, так и надо. Может, старикам вообще не место в любви».
Он лёг на кровать, закрыл глаза. Лампадка догорала, и тени на стенах затихли, словно прислушиваясь к чему-то важному. Егор лежал и плакал . .
***
Утро выдалось хмурым. Небо затянуло серыми, тяжёлыми тучами — такими низкими, что, казалось, они вот-вот лягут на крыши изб. Воздух спёкся, замер в неподвижности, и даже птицы притихли, спрятавшись в листве. Всё вокруг замерло в тяжёлой, предгрозовой тишине, когда природа словно затаила дыхание перед ударом.
Егор вышел во двор, не глядя на Катин дом. Специально не глядел. Он знал: сегодня всё должно решиться. Вчерашние слёзы, ночные скитания, его боль — всё шло к развязке. Сердце ныло глухо, как старый зуб перед дождём, но он привык терпеть боль — и физическую, и ту, что рвёт душу на куски. Он опёрся на палку, медленно спустился с крыльца и побрёл к конюшне. Гром встретил его тихим, почти жалобным ржанием, словно чувствовал настроение хозяина.
— Доброе утро, Гром... — пробормотал Егор, машинально поглаживая коня по морде. — А утро-то недоброе.
В этот момент на крыльце показалась Катя. Она куталась в старую пуховую шаль, хотя утро было не особенно холодным — просто дрожала. Её светлые волосы, всегда аккуратно заплетённые в косу, сегодня были распущены и влажными прядями падали на плечи — видимо, она их даже не расчёсывала. Глаза оказались красными, припухшими, с тёмными кругами под ними — ночь она явно не спала. Губы дрожали, и вся она казалась такой хрупкой, такой потерянной, что у Егора сжалось сердце.
— Егор Петрович... — начала она тихо, почти шёпотом, и голос её прервался.
Он стоял к ней спиной, продолжая гладить коня. Не обернулся. Не мог.
— Что тебе, Катя? — спросил он. Голос его прозвучал глухо, как из-под земли. Мёртво. Он специально сделал его таким, чтобы не выдать ничего лишнего.
Она сделала шаг, другой, третий — босая по мокрой траве (роса выпала обильная, несмотря на пасмурное небо). Подошла почти вплотную. Егор чувствовал её дыхание — тёплое, неровное.
— Я... я не знаю, что делать. — Катя сглотнула, пальцы её теребили край шали. — Алексей зовёт с собой. Говорит, что в городе жизнь другая. Квартира, театры, работа лёгкая. Говорит... что мы будем вместе.
Егор молчал. Только рука его замерла на конской гриве. Гром фыркнул и переступил с ноги на ногу, словно ему тоже было не по себе.
— А я... я боюсь, — продолжала Катя, и слёзы уже текли по её щекам — тихо, неудержимо. — Боюсь уезжать. Города я не знаю, людей не знаю. И тебя боюсь потерять.
— Потерять? — Егор наконец обернулся.
В его взгляде не было ни упрёка, ни злости — только усталость. Глубокая, многослойная усталость человека, который слишком много пережил и слишком мало получил взамен. И ещё там была боль — затаённая, привычная, почти родная.
— Катя, — сказал он медленно, разделяя слова паузами, — ты меня не потеряешь. Я никуда не денусь — стар я для дорог. А вот ты... ты молодая. Тебе жить надо. Любить, радоваться, детей рожать. Не старого калеку жалеть.
— Я не жалею! — воскликнула она громче, чем хотела, и сама испугалась своего голоса. — Егор Петрович, разве ты не видишь? Ты для меня... ты...
— Кто? — перебил он. В его голосе вдруг прорезалась жёсткость. — Отец? Дедушка? Друг? Скажи, Катя, кем я для тебя являюсь? Чтобы я знал.
Она замерла. Открыла рот, закрыла. Слёзы текли по её щекам, и она вытирала их ладонями, как маленькая девочка. Ответ застрял у неё в горле — комком, который невозможно проглотить.
— Не отвечай, — сказал Егор мягче, сжалившись. — Я сам знаю. Ты сама не знаешь. И в том беда.
Он отвернулся, взял вилы и начал кидать сено в стойло — размеренно, тяжело, каждой движениям показывая, что разговор окончен.
— Ты молодая, Катя, — бросил он через плечо. — Тебе жить надо. А я... я своё отжил. Только... — он помедлил, подбирая слова, медленно выпрямился и взглянул на неё почти строго. — Только не обманывай ни себя, ни его. Если сердце не лежит — не езжай. Если лежит — поезжай без оглядки. А меня не жалей.
Катя сделала шаг к нему, протянула руку, хотела коснуться его плеча. Егор почувствовал тепло её ладони через тонкую рубаху — и вздрогнул. Сделал шаг назад, словно обжёгшись.
— Не надо, Катя. — голос его стал тихим, почти не слышным. — Не мучай ни меня, ни себя.
Она постояла ещё минуту, всхлипнула, развернулась и побежала прочь — легко, неслышно, как тень. Только шаль соскользнула с плеч и упала на землю. Егор поднял её, подержал в руках — мягкую, пахнущую её телом — и повесил на перекладину, под навес. Чтобы не сорваться. Чтобы не побежать за ней.
— Эх, Гром, — прошептал он, привалившись к тёплому боку коня. — Плохо наше дело. Совсем плохо.
***
Вечером, когда солнце уже село за горизонт, оставив на небе полосу багрового зарева, Алексей нашёл отца у реки. Егор сидел на поваленном дереве — старом, замшелом, наполовину ушедшем в землю. Сидел неподвижно, смотрел на тёмную, почти чёрную воду, которая неторопливо несла свои молчаливые воды к озеру. Рыбы не плескались, лягушки не квакали — даже река замерла, словно чуяла беду.
Алексей подошёл неслышно — умел ходить бесшумно, привычка с военной службы. Остановился за спиной, помялся, потом опустился на корточки рядом.
— Отец... — начал он осторожно. Голос его потерял обычную самоуверенность, звучал мягче, почти просительно.
Егор не повернул головы. Только пальцы его, лежавшие на палке, чуть дрогнули.
— Чего тебе, Лёша?
— Поговорить надо.
— Говори.
Алексей вздохнул, сорвал травинку, покрутил её в пальцах — и выбросил.
— Я знаю, ты против. Но я люблю её, отец. Люблю.У меня прям такое впервые..Увидел и влюбился сразу... — Он произнёс эти слова с той особенной интонацией, когда мужчина признаётся в чувствах впервые. — И она... она тянется ко мне. Я это вижу. Чувствую.
Егор долго молчал. Так долго, что Алексей уже начал думать — не ушёл ли отец в себя, не оглох ли. Но тот наконец тяжело вздохнул, пошевелился, достал кисет, начал сворачивать цигарку. Пальцы его, израненные, натруженные, дрожали мелкой дрожью — то ли от возраста, то ли от волнения. Он долго чиркал спичкой — та ломалась, гасла, — но наконец прикурил. Пустил дым в сторону реки.
— Ты красивый, сынок, — сказал он, не глядя на Алексея. — Умный. Статный. Форма на тебе сидит — загляденье. Вся жизнь у тебя впереди — и небо, и города, и люди. А она... — он замолчал, словно подбирая самые точные слова. — Она ведь как цветок полевой. Ты его сорвёшь, а он через день завянет. Не для города она. Не для твоей жизни.
— Не для города? — Алексей нахмурился, в его голосе прорезалась обида. — А для чего же? Для коровника? Для этой глуши? Чтобы каждый день вставать в четыре утра и доить?
- Не глушь это, а земля. Родина. Она здесь родилась, здесь её корни. Как пересадишь её в асфальт? Зачахнет.
Алексей резко выпрямился:
— Ты ревнуешь, отец. Ревнуешь к ней. Признайся.
Егор усмехнулся — горько, с надрывом. Усмешка получилась страшная: ни веселья, ни злости, одна лишь тоска.
— Ревную? — переспросил он. — Нет, сынок. Я тебя не ревную. Ты — моя кровь. А она... — он замолчал, покачал головой. — Боюсь я. За неё боюсь. Ты улетишь — а ей здесь жить. С разбитым сердцем. Ты забудешь через месяц — у тебя жизнь большая, людей много. А она? Она одна останется. Вот с этим. — он кивнул на поле, на луг, на деревню. — И с памятью.
Егор с трудом поднялся — спина затекла. Он встал, опираясь на палку, и посмотрел сыну прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым, испытующим, как в том далёком детстве, когда ловил Алексея на вранье.
— Если ты её обидишь — бросишь, разлюбишь, — сказал Егор тихо, но твёрдо, — я тебе не прощу. Ни как отец, ни как человек. Запомни это, Лёша.
Алексей опустил голову. Лицо его побледнело, губы сжались в тонкую линию. В его голосе впервые прозвучала неуверенность — даже не неуверенность, а испуг перед собственной слабостью.
— Я не хочу ей зла, — выдохнул он. — Я правда не хочу. Но... но я не знаю, что будет завтра. Кто знает?
— Никто, — согласился Егор. — Потому и надо быть осторожным с чужими сердцами. А особо — с такими. Хрупкими.
Он развернулся и пошёл к избе, ломаной походкой, опираясь на палку. Алексей остался у реки — стоял, смотрел на воду, на которой уже проступали редкие звёзды. Простоял так с полчаса, потом медленно побрёл обратно.
***
Ночью разразилась гроза.
Она пришла неожиданно — хотя воздух и застыл с утра, и тучи висели низко, но всё равно удар грянул внезапно. Первая молния расколола небо надвое — яркая, ослепительная, с синеватым отливом. Через секунду гром ударил так, что задребезжали стёкла. А следом хлынул дождь — не просто ливень, а настоящий потоп: вода лила стеной, хлестала по крыше, била в окна, словно хотела выбить их.
Егор не спал. Лежал на кровати, заложив руки за голову, и слушал шум ливня. Лампадка под потолком мигала от сквозняка, бросая пляшущие тени на стены. Где-то на чердаке скреблась мышь. Гром всхрапывал в конюшне, тревожно перебирая копытами — не любил он грозу.
Егор думал. Думал о жизни, о сыне, о Кате. О том, как всё запуталось. О том, что он — старый, больной, никому не нужный — вдруг оказался в центре любовного треугольника, как в молодости, когда за ним бегали девки. Только тогда было весело. А теперь — страшно и тоскливо.
«Что я ей дать могу? — спрашивал он себя в который раз. — Старость? Болезни? Свои похороны? А он — молодой, красивый, все впереди. Она с ним — как на картинке. Так чего ж она плачет? Чего мучается?»
Он не находил ответа.
Вдруг в дверь постучали — резко, отрывисто, с паникой. Егор сел на кровати, нашарил ногами валенки. Стук повторился — громче, настойчивее.
— Иду, иду! — крикнул он, вставая и прихрамывая к двери.
Открыл.
На пороге стояла Катя — мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, которые прилипли к лицу и плечам. На ней была только тонкая ночная рубашка, вся промокшая насквозь. Зубы её выбивали дробь, губы посинели от холода, а по щекам текли слёзы — смешанные с дождевой водой.
— Егор Петрович... — прошептала она сквозь стук зубов. — Я... я не могу... Не могу уехать.
Он не стал спрашивать — почему, зачем, что случилось. Он молча отступил в сторону и впустил её. Она переступила порог, вся дрожа, и он быстро накинул ей на плечи старое одеяло — то самое, что висело на печи, тёплое, пропахшее дымом и травами.
— Садись к печке, — сказал он хрипло. — Сейчас чай поставлю.
Катя опустилась на лавку, кутаясь в одеяло. Она всё ещё плакала — тихо, беззвучно, лишь плечи вздрагивали. Егор засуетился у печи, поставил чугунок с водой, бросил в печь пару поленьев. Огонь весело загудел, освещая избу жёлтым, живым светом.
Он сел напротив, на другую лавку. Смотрел, как она греет руки у печи. Молчал. Ждал.
Наконец Катя подняла голову. Глаза её покраснели, но смотрели — ясно, открыто, без страха.
— Я не могу уехать, — повторила она твёрже. — Потому что... потому что я люблю тебя.
Егор замер. Сердце его замерло, потом забилось так часто, что стало трудно дышать.
— Катя... — начал он, но она перебила.
— Не перебивай! — Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Я долго думала. Всю ночь не спала. И поняла: я люблю тебя не так, как его. Не как ветер любит поле — порывисто, быстро, без оглядки. А как земля любит дождь. Тихо. Глубоко. Навсегда.
— Катя, я же старше тебя на сорок лет! — почти выкрикнул Егор. — Я же... я же не жилец скоро. Что ты во мне нашла?
— Правду! — она подалась вперёд. — Нашла правду. Ты — настоящий. Ты не бросишь, не обманешь. Ты — как скала, как берег. А он... он красивый, но лёгкий. Как мотылёк. С ним весело, но страшно. А с тобой — спокойно. Тепло.
Она встала, подошла к нему. Села рядом, почти вплотную. Взяла его руки — грубые, в шрамах — и прижала к своей щеке.
— Егор... — сказала она впервые без отчества. — Я не хочу быть молодой вдовой. Я хочу быть твоей женой. Хоть на год. Хоть на месяц. Хоть на день.
У него перехватило дыхание. В груди разлилось тепло — такое сильное, что он забыл о боли в коленях, о старости, о насмешках соседей. Он смотрел на неё и видел не девчонку, а женщину. Смелую, решительную, которая выбрала его — немощного, бедного, никому не нужного — вместо красивого, богатого сына.
— Катя... — выдохнул он, и голос его прервался. — Я ведь люблю тебя. Давно. Как дурак. Только боялся...
— А теперь не бойся, — прошептала она и обняла его.
Он обнял её в ответ — осторожно, как хрупкую вазу. И вдруг почувствовал, как по его щекам текут слёзы. Впервые за много лет. Слёзы облегчения, счастья, неверия в то, что это происходит с ним.
За окном бушевала гроза, молнии рвали небо, дождь хлестал по крыше. Но в избе было тихо и спокойно. Горела печь, пахло хлебом и травами, а двое — старый солдат и молодая девушка — сидели, обнявшись, и слушали, как стучат их сердца. В унисон.
Впервые за много лет Егор почувствовал: он дома. По-настоящему. Не в избе, не в деревне — а в её руках.
***
Через неделю Алексей уехал.Если честно ,Егор так и не понял зачем он приезжал...Видно просто посмотреть на отца...Он ведь даже и не ночевал в его доме,а снимал комнату у тети Клавы...
Егор и Катя стояли у ворот фермы, держась за руки. Смотрели, как тёмно-синяя машина медленно катится по просёлочной дороге, оставляя за собой облачко пыли. Алексей перед отъездом долго стоял у калитки, смотрел на них — сначала на отца, потом на Катю. В его глазах была грусть. Но не обида. И не злость. Понимание.
— Ты хороший сын, — сказал ему Егор на прощание. — Я горжусь тобой.
— Ты хороший отец, — ответил Алексей и неловко, по-мужски, хлопнул его по плечу. — И ты, Катя... ты тоже хорошая. Будьте счастливы.
Машина скрылась за поворотом. Пыль осела. Тишина вернулась на ферму.
Катя вздохнула полной грудью и повернулась к Егору. Взяла его за руку — крепко, уверенно, без тени сомнения.
— Теперь всё будет хорошо? — спросила она, глядя ему в глаза.
Егор посмотрел на неё — на её светлые волосы, на румянец, на нежный изгиб губ. Потом перевёл взгляд на луг, на туман, который таял под лучами утреннего солнца. На коня, который нетерпеливо бил копытом в конюшне.
И улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не горько, не сдержанно, а широко, открыто, по-молодому.
— Теперь всё будет так, как должно быть, — сказал он.
Катя улыбнулась в ответ, и они вместе пошли к конюшне — медленно, но уверенно. Егор опирался на палку, но чувствовал себя легче, чем в молодости. Рядом шла она. Его Катя.
Над фермой вставало солнце — яркое, чистое, золотое. Оно пробивало утренний туман, обещая новый день. Тёплый. Живой. Полный надежды.
Гром радостно заржал, заслышав шаги хозяина.
А где-то высоко-высоко, в синем небе, летел самолёт, оставляя за собой белый след. Алексей смотрел вниз, на уходящие поля, реки, деревни — и улыбался. Потому что знал: отец его больше не один. Потому что Катя осталась. Потому что так было правильно.
КОНЕЦ