Маргарита пересчитала пачки в третий раз. Триста двадцать тысяч — всё, что осталось от продажи маминого участка в Кратово. Кассирша в Сбере смотрела с тем особым выражением, которое бывает у людей, видевших много чужих бед.
— Вы уверены? Может, частями?
— Уверена. Мужу стент ставить.
Маргарита посмотрела на свои руки — ногти короткие, без лака, на безымянном обручалка стёртая, тонкая. Куртка с весенней распродажи в «Спортмастере», три года носит. Десять лет экономили на всём — она экономила, если по-честному. Андрей экономил только на ней.
Она вышла на улицу, сунула конверт в сумку поглубже, прижала локтем. Май, тополиный пух уже летел, лип к мокрому асфальту после ночного дождя. До кардиоцентра две остановки на трамвае, но Рита пошла пешком — не могла усидеть.
В палате Андрей лежал, отвернувшись к стене. Услышал шаги, не повернулся.
— Принесла?
— Принесла, Андрюш. Завтра отдам Кириллову, он сказал, в четверг ставят.
— Угу.
Вот это «угу» она потом будет вспоминать. Двадцать восемь лет вместе — и «угу», как чужому курьеру.
Кириллов был кардиохирург от Бога — так все говорили. Брал, конечно, в обход кассы, но операция, которую он делал, в государственной квоте стояла на год вперёд. А у Андрея — три бляшки в коронарных артериях, одна перекрыла сосуд почти полностью. Месяц назад приступ был, увезли с работы. Стент нужен импортный, немецкий, и работа Кириллова — лучше его в Москве по этой части не делает никто. Ждать год нельзя — кардиолог сказал прямо: следующий приступ может быть последним.
— Маргарита Сергеевна, — сказал Кириллов в коридоре, — процедура несложная по нашим меркам. Через неделю выпишем. Главное — настрой. У него настрой какой?
— Молчит. Со мной молчит.
— Это бывает. Мужики перед операцией дуреют. Как дети.
Она кивнула. Кириллову было лет пятьдесят, седой, с большими руками и привычкой смотреть мимо собеседника. Рита подумала: а если бы Андрей был такой — спокойный, уверенный — может, и не было бы у них этой стены последние два года.
Стена была. Ремонт всё откладывали — то машина сломается, то у дочки в Питере что-то срочное, то у его матери. Деньги от продажи маминого участка лежали на отдельном счёте — мама умерла в декабре, участок Рита продала в марте, последняя ниточка оборвалась. Триста двадцать. Хотели на ремонт двушки, потом на машину взамен старой «Калины». А получилось — на сердце мужу.
— Рит, ты иди домой. Поешь. Я поспать хочу.
— Я тебе морс принесла. Брусничный.
— Потом.
Она вышла из палаты, дошла до конца коридора, села на банкетку у фикуса. Достала телефон — позвонить дочери, сказать, что всё нормально. И вспомнила, что забыла в палате очки для чтения.
Вернулась тихо. Дверь была приоткрыта.
— …нет, не сейчас. Она здесь была. Я же говорю — потерпи до сентября. Ну что ты как маленькая, ей-богу. Меня после стента на строгую диету посадят, тяжести нельзя, стрессы нельзя. Светка мне паровые котлетки будет крутить, таблетки по часам давать, пылинки сдувать. А к сентябрю оклемаюсь — и к тебе. Не ты же со мной по поликлиникам таскаться будешь. Да люблю я тебя, люблю, отстань.
Рита стояла в коридоре. Очки лежали на тумбочке у Андрея, она их видела через щель.
В палате он засмеялся — таким смехом, какого она у него лет десять не слышала. Молодым, что ли. Дурацким.
Он называл её Светкой. Ритку — Светкой. Чтобы та, на другом конце провода, не дёргалась.
Она развернулась и пошла к лифту.
Дома села на кухне, не разуваясь. Сумка с конвертом стояла на полу. Триста двадцать тысяч — мамина земля, мамина клубника, мамин старый дом, который она в детстве считала самым красивым на свете.
Первая мысль была — забрать. Положить обратно в банк. Пусть подыхает.
Вторая — ну и пусть. Заплачу. Отдам Кириллову, он поставит стент, Андрей выживет, я три месяца буду варить ему кашки и водить на анализы, а в сентябре он встанет с дивана и уйдёт к этой своей. Использует меня как сиделку и уйдёт.
Третья мысль была самая страшная. Рита её даже про себя сформулировала с трудом. А что, если не отдавать. Не убивать его — нет. Но если просто не платить Кириллову. Андрей пойдёт в очередь по квоте. Год. И эти деньги — её. Мамины. Мама умирала тяжело, Рита её на себе ворочала, мыла, кормила с ложки. Андрей за полгода маминой болезни был у неё в больнице один раз, и то на пятнадцать минут.
Она просидела на кухне до темноты.
Позвонила Лариске. Лариска была её подруга со школы, разведённая дважды, юрист в страховой.
— Лар, дело есть. Срочно.
— Говори.
— Если муж умрёт во время операции — мне квартира достанется?
Молчание.
— Рит. Ты пьяная?
— Трезвая. Совсем трезвая.
— Квартира на ком?
— Пополам. Купили в браке.
— Тогда его половина — наследство. Ты, дочь, его мать. По трети. И слушай меня внимательно, Ритка. Свекровь твоя — ей семьдесят восемь, она в Воронеже, она тебя не любила никогда. Она свою треть на похоронах ещё в сторону завернёт — продаст тут же, или сыну второму отпишет, не тебе. И будешь ты жить в коммуналке с чужим человеком в спальне.
— А если он выживет и уйдёт?
— Если уйдёт — будет хуже. Он свою одну шестую долю назло тебе продаст профессиональным соседям-рейдерам. Подселят тебе на два квадратных метра табор или уголовника, чтобы тебя выжить, и будешь ты по судам бегать до конца дней
— Лар. А есть третий вариант?
— Есть. Но он плохой.
— Говори.
— Ты ему отдаёшь деньги. Он делает операцию. Ты подаёшь на развод сразу же, пока он в больнице. Его половину квартиры выкупаешь, торгуешься как на рынке — он сейчас в положении, согласится на меньше. Половину забираешь, машину отдаёшь, дачу делите. И никаких бульончиков. Сиделок пусть его Оля нанимает.
— А если он откажется выкупить?
— Тогда он дурак. Я бумаги подготовлю. Ты только не реви ему в палате, поняла? Они это любят — когда ревём.
Утром она поехала в больницу. Конверт был в сумке. По дороге зашла в магазин — купила ему бутылку гранатового сока, дорогого, его любимого. Из старой привычки, на автомате. У входа в кардиоцентр посмотрела на бутылку, постояла секунду и бросила её в урну.
В палате Андрей был в халате, побритый, причёсанный. Увидев её, сделал лицо — то самое, которое последние два года носил дома: усталое, страдальческое, «не приставай ко мне, женщина».
— Принесла?
— Принесла.
Она достала конверт. Положила на тумбочку.
— Андрюш. Скажи мне одну вещь.
— Что?
— Ты хочешь жить со мной дальше? После стента.
Он моргнул. Долго моргал.
— Рит, ну что ты сейчас. Перед операцией. Дома поговорим.
— Дома не поговорим. Я тебя вчера слышала. По телефону. Когда ты Светкой меня называл, чтобы Оля твоя не дёргалась.
Молчание. Длинное, тяжёлое.
— Рит.
— Кто она?
— Рит, ну какая разница сейчас…
— Кто?
— Ольга. С работы. С прошлой работы, с завода.
— Сколько?
— Что сколько?
— Сколько вы.
— Полтора года.
Полтора года. Это значит, с прошлого Нового года. Когда он подарил ей сертификат в спа, а сам уехал на «корпоратив» на три дня. Корпоратив на заводе, с которого он уволился полгода назад. Дура. Дура, дура, дура.
— А до сентября я тебе, значит, должна была кашки варить. До сентября ты мной попользоваться хотел.
— Рит. Ну а кто бы. Не она же.
Вот это «не она же» было лучше всего. Лучше любых слов про любовь и про предательство. Не она же. Она молодая, ей утки выносить не по статусу. А Ритка — Ритка двадцать восемь лет, привыкла.
— Деньги отдай мне, — сказал он тихо. — Отдам Кириллову. Сам.
— А потом?
— Потом поговорим.
— Андрей. Ты к ней едешь после реабилитации? У неё квартира?
— Рит.
— У неё квартира?
— Однушка. На Ленинградке. Она риелтор.
— Так. Слушай меня. Я сейчас отдам Кириллову триста двадцать. Это деньги с продажи маминого участка — на всякий случай напомню. Тебе мама на похоронах сказала: «Андрюша, ты Ритку не обижай». Помнишь?
— Рит.
— Помнишь?
— Помню.
— Хорошо. Стент тебе поставят. Из больницы тебя забирать буду не я. Ты Оле своей звони, пусть встречает. Кашки тебе варить — пусть Оля. Анализы возить — пусть Оля. На этом мой долг тебе всё. Я подаю на развод, как только тебя выпишут. Свою половину квартиры ты мне продашь — за полцены. Согласишься, потому что денег у тебя нет, работы у тебя нет, а Оле своей нужна квартира побольше. Машина — твоя. Дача — моя.
— Рит, ты… ты сейчас от обиды говоришь.
— Я сейчас говорю от Лариски. Она юрист. Она мне всё расписала.
Он смотрел на неё снизу вверх, и лицо у него менялось — серело, как штукатурка под дождём.
— Рит. Я её брошу. Я сейчас позвоню, брошу.
— Не надо. Не унижайся хоть напоследок.
— Рит, прости меня.
— Прощу. Не сегодня.
Она положила сверху на конверт ключи от машины — он их с собой в больницу взял, на тумбочке валялись. Свои оставила в кармане.
— Шмотки свои из дома сам заберёшь. Когда выпишут. Я в эти дни на даче буду. Код от подъезда поменяю — позвонишь, открою. Если меня нет — Лариска откроет. Она будет приезжать, следить за тем, что ты выносишь. Телевизор не трогай — он мой, я три года назад из премии купила.
— Рит.
— Дальше через юриста, Андрюш. Я тебя двадцать восемь лет вживую слушала. Хватит.
Кириллову она отдала деньги в его кабинете. Он пересчитал, не глядя на неё, убрал в сейф.
— Маргарита Сергеевна. Завтра в девять. Всё будет хорошо.
— Я знаю.
— Вы держитесь. Жёны иногда тяжелее переносят, чем сами больные.
— Я в курсе.
Она вышла из больницы. Май, тополиный пух, асфальт мокрый от поливальной машины. Села в трамвай, поехала не домой, а на Курский — на электричку. До дачи два часа, последняя электричка в десять, успеет.
На даче было тихо. Сирень цвела, белая и фиолетовая, та самая, которую они с Андреем сажали в девяносто восьмом, когда дочь пошла в первый класс.
Рита взяла секатор. Срезала большой букет белой сирени. Поставила в трёхлитровую банку на крыльце. Села рядом, на ступеньку. Достала телефон, набрала дочь.
— Ань. Это мам. Ты как?
— Мам, нормально. Папа как?
— Завтра стент. Кириллов будет ставить.
— Слава богу. Ты деньги отдала?
— Отдала. Бабушкины.
— Я знаю, мам. Я в пятницу прилечу.
— Ань. Слушай. Мы с папой разводимся.
Молчание в трубке. Долгое.
— Мам. Что случилось.
— Дома расскажу. Прилетай.
Она положила трубку. Посидела ещё. Потом встала, пошла в сарай, нашла мамину старую лопату — деревянный черенок, прожжённый посередине от того времени, когда мама ставила её к печке сушиться. Пошла на ту грядку, которую Андрей всегда обещал перекопать и никогда не перекапывал.
Земля была тяжёлая после дождя, лопата входила плохо. Рита нажала ногой, повернула ком, разбила его лопатой. Нажала ещё раз. И ещё. Черенок скрипел в ладонях, ладони саднили — она с осени лопату не держала. К ночи перекопала половину грядки. Остальное — завтра, после звонка из больницы.