ВасиЛинка

Был четверг, конец апреля. Я только вернулась с педсовета, скинула туфли и пошла на кухню ставить чайник, когда в замке провернулся чужой ключ. Я замерла. Свой ключ есть только у Димы, у Сони и у Людмилы Петровны. Свекровь обычно сначала звонит – «чтоб никого не застигнуть». А тут – сразу ключом, без предупреждения. – Танюш. Я к вам жить. Свекровь стояла на пороге с дорожной сумкой и пакетом «Магнита». Из пакета торчал угол ватного одеяла – её, она его лет двадцать таскала. Пахло нафталином и тёплым хлебом...

Марина провела ребром ладони по верхней доске крыльца — проверила, не подняло ли за зиму гвоздь. Гвоздь сидел ровно. Доска отозвалась сухо, по-майски. У калитки уже хлопнула железка — приехали. Голос Лидии Павловны шёл раньше человека, как всегда. — Маришенька, теплицу когда поставила? В прошлом году же четыре миллиметра был поликарбонат, я помню. — Шесть, Лидия Павловна. В этом — шесть. Марина не обернулась. Она знала, как свекровь сейчас войдёт во двор: первой — сумка-тележка на двух колёсах, потом сама, прямая, в синей кофте, потом — Олег с пакетом из «Перекрёстка»...

Звонок в дверь в половине девятого вечера. Я стояла на пороге кухни с половником в руке, борща у меня нет и не будет, варила я суп с фрикадельками. На пороге — она. Лариса. Бывшая жена моего Сергея. В дублёнке нараспашку, помада за контур, и глаза такие, как у человека, который всю дорогу в маршрутке репетировал речь. — Аня, я вообще-то к Серёже! Но и ты послушай, тебя тоже касается! Я её внутрь не пускала секунд пять. За эти пять секунд успела подумать, что Сергей в ванной, что Тимка у меня в комнате...

Катя стояла у плиты с ножом в руке, когда Вадим сказал ей про детей. — Нам нужно развестись, — это сказала она пять минут назад. Тихо, глядя в кастрюлю с рисом. — Нам? — Вадим хмыкнул. — Тебе. — Ты что, согласен? — А зачем мне спорить? Подавай. Только всё останется здесь: и этот дом, и дети. Катя обернулась. — Дети? Ты с ума сошёл? — Суд оставит их с тем, у кого есть условия, — он стоял в дверях кухни, неторопливо протирая стёкла очков салфеткой из микрофибры. — А ты, Кать, даже на коммуналку не заработаешь...

Двадцать третьего марта, суббота, половина восьмого утра. Я стою в ванной с зубной щёткой, телефон на громкой связи. Мать звонит голосом, который я знаю с детства — бодрый, деловитый. Значит, всё уже решено. — Дочь, мы с отцом посовещались. Свадьба Лёши двенадцатого мая. Родню звать без размаха стыдно. Мы знаем, что у тебя отложено триста тысяч. Нам нужны. Я сплюнула пасту. Посмотрела на себя в зеркало. Сорок шесть лет, мешки под глазами, халат с катышками. Восемь лет снимаю однушку. Восемь лет откладываю...

Лена дождалась, пока Сергей закроет холодильник. Закрывал он его секунд десять, разглядывая что-то на нижней полке, и за эти секунды она успела ещё раз потрогать в кармане телефон. В телефоне было сообщение от Игоря, отправленное двадцать минут назад: «Я с тобой. Ты сильная». Она перечитала его в коридоре, поднявшись на минуту в туалет. Сергей закрыл холодильник, повернулся, посмотрел на неё. Не как обычно — с полуулыбкой, готовой соскочить, — а ровно, без выражения. — Серёж. Сядь. Он сел. Не огрызнулся, не сказал «ну садись, садись», ничего...

Поезд Москва — Кисловодск отходил в 21:48. В 21:30 я стояла на Павелецком с двумя сумками и думала, как сказать бабушке, что я не еду. Сумки были не мои. Одна — её, с махровым халатом, тапочками и коробкой «Кардиомагнила». Вторая — моя, для виду. Чтобы тётя Галя на проводах не заподозрила. Тётя Галя стояла рядом, в норковой шапке не по погоде. Конец мая, плюс восемнадцать. И в десятый раз повторяла: — Лен, ты же понимаешь, мне нельзя. У меня Сонечка экзамены сдаёт, я нервничаю, давление. — Понимаю...

Молния на платье заела за десять минут до выхода. Я стояла посреди прихожей в чулках и фате. Лена, подружка, ковырялась мне в спине пинцетом из косметички. Букет лежал на тумбочке вверх ногами. Дима курил на лестничной клетке, в пиджаке нараспашку. Ему велели не видеть невесту до загса — он плевал. — Не дёргайся, — шипела Лена. — Сейчас выдеру эту нитку. — Лен, у меня загс в десять. Сорок человек. — Тридцать девять. Мать твоя ещё не подтвердила. Я посмотрела на телефон. Сообщений не было. Последнее, вчерашнее, в десять вечера: «Подумаю, как со здоровьем»...

Лена вытащила из сумки ключи от машины и только тогда заметила — связка стала легче. Три ключа вместо четырёх. Дачный, с жёлтой биркой, которую она сама привязала в апреле, когда перебрала все замки, — пропал. — Серёж, а где ключ от дачи? Он не отвлёкся от телефона. — У Светки. — В смысле — у Светки? — Я ей отдал. Она с детьми на лето поедет. Лен, ну ты сама подумай — у неё шестеро, муж на вахте до сентября, в однушке в Балашихе они к августу друг друга поубивают. Лена положила сумку на тумбочку...

Лена сцеживала молоко, когда в прихожей щёлкнул замок. До Диминого возвращения с работы ещё четыре часа. Свой ключ от их двушки был только у одного человека. — Леночка, принимай подкрепление! — Галина Петровна вкатила чемодан на колёсиках и поставила у стены два набитых пакета. — Ну где тут моя внучка, показывай. Алиске было четыре месяца. Лена вторые сутки толком не спала — дочка путала день с ночью, просыпалась каждые полтора часа. Дима по телефону обещал: «Мама заедет на пару дней, поможет». Пару дней...

Женя услышала его смех из кухни — громкий, лёгкий, как будто это не её четвёртый день дома после десяти суток в хирургии. Денис хохотал в трубку так, что на втором этаже было слышно каждое слово. «Да нормально всё, мам, приезжайте. Света с Пашкой пусть тоже берут детей. Дом большой, шашлыки пожарим. Всё лето впереди». Женя перевернулась на бок — осторожно, придерживая трубку дренажа, пристёгнутую булавкой к ночнушке. Каждое движение — как будто внутри всё ещё кто-то ковыряет тупым инструментом. Четыре дня назад она с трудом дошла от машины до крыльца...

Марина стояла в коридоре с телефоном в руке и смотрела на чемодан. Чемодан был синий, с оторванной биркой от поезда Саратов — Москва, и стоял он ровно там, где двадцать минут назад стояла её мечта о пустой квартире на десять дней. — Димочка сказал, ты не против, — Галина Петровна уже расстёгивала босоножки в прихожей. — Я буквально на недельку. У Зои ремонт, я у неё обычно останавливаюсь, а тут — пыль, грохот, ну ты понимаешь. Марина понимала. Она полгода выбивала этот отпуск у начальницы. Полгода...