ВасиЛинка

Сметана уцелела. Я — нет. Двадцать третье марта, у нас в Самаре уже всё текло, я шла из ателье с двумя пакетами: в одном три платья на переделку, в другом курица и та самая сметана. И у второго подъезда, где плитка, которую жильцы четыре года выбивали у управляющей компании и наконец выбили, — вот на этой плитке я и поехала. Как падала — не помню. Помню только, что первая мысль была про сметану. — Женщина, не вставайте! Не вставайте, я говорю! Парень из семьдесят четвёртой, курьер. Бросил свой жёлтый ящик прямо в лужу и присел рядом...

Лариса сдвинула на верхней полке пакет с постельным, примяла его ладонью и отступила: — Вот. Сюда складывай. Полка была узкая. Ольга прикинула на глаз: халат, если сложить вдвое, ляжет. Свитер сверху. Всё. Ниже висело Дашино: толстовки, куртка, школьная блузка на плечиках, три платья. Плотно, как в шкафу-купе на витрине. — Лар, у меня четыре коробки внизу. Соседка привезла на машине. — На балкон поставим. Там сухо. — Там книги. — Книги-то полежат. Книги не портятся, Оль, это ж не сметана. У окна стояла раскладушка...

— Гена, где моя сметана? — спросила Людмила, хотя ответ знала заранее. — Я вчера брала, она на средней полке стояла. — Холодильник общий, — отозвался из большой комнаты бывший муж, стараясь перекричать телевизор. — Холодильник мой, мне его Денис на пятидесятилетие подарил, — напомнила Людмила. — У тебя нижняя полка и дверца, мы это ещё весной обсуждали. — Обсуждали, — согласился Геннадий и появился на кухне с пустой баночкой в руке. — Только ты не предупредила, что сметана у тебя неприкосновенная...

Костя нашёл чек в пакете и разгладил его на столе ладонью. Как протокол. — Вера. Это что? — Кастрюля. — Я вижу, что не самолёт. Три тысячи за кастрюлю. — Две девятьсот. — Ну извини. Две девятьсот. Мы вообще-то копим. Пятилитровая, нержавейка, толстое дно. Я её три недели выбирала, ждала скидку. Старая прогорела ещё в марте, и я варила в ковшике, в два захода, потому что в ковшик на троих не влезает. А в коридоре со вчерашнего дня стояла коробка. Костя привёз её из пункта выдачи в четверг и не прятал — наоборот, оставил на виду...

В половине девятого утра в субботу мама сказала в трубку два слова: — Люсь. У меня вода. Люся села на кровати. Мама по субботам до десяти не звонила никогда — у неё в это время «Доброе утро» и творог. — Какая вода? — С потолка. У Валеры сверху стояк прорвало. У меня в комнате уже лужа, я тазики подставила, а они наполняются… Голос был не мамин. Мама у Люси была женщина железная, пятьдесят девять лет, тридцать с лишним лет на пищеблоке в детском саду, могла одна снять с плиты сорокалитровую кастрюлю...