Я наконец открыла ту коробку. Мамину. Она у меня с февраля стояла в прихожей, между пылесосом и стенкой, три месяца я её просто обходила. Открыть — это значит согласиться, что мамы нет. Не открывать — это жить так, будто она просто в магазин вышла. Вот я и не открывала. В мае уже открыла. Первым вытащила халат. Ромашковый, тот самый. Она в нём морковку полола, я его с детства помню. Сижу на табурете, нюхаю — лаванда, мамин шкаф — и тут звонок.
Галка.
— Верка, ну что, мы с первого. Дети в городе задыхаются.
Не «можно ли». Не «удобно ли». «Мы с первого».
Я сказала:
— Галь, я перезвоню.
И не перезвонила.
Потому что сидела с маминым халатом в руках и думала про одну вещь. Мама его давно уже не надевала — с того лета, как слегла. А Галка надевала. Каждое лето. Полола в нём свои помидоры, носила в нём свои кастрюли, стирала его как свой. Халат был мамин. А стал Галкин. Потому что я молчала.
Отец у нас дачу построил в девяносто седьмом. Щитовой домик: большая комната, две спаленки, веранда. Шесть соток, пять яблонь, одна груша, скважина у забора с ручной колонкой. Мама там жила больше, чем в квартире. Папа умер в пятнадцатом, мама одна справлялась, пока могла. Потом инсульт. Потом три года я у неё. В её однушке. Судно, таблетки, «Верочка, попить». Галка приезжала по праздникам. «Верк, у Лизки температура». «Верк, у Миши олимпиада». «Верк, ну я ж не могу всё бросить». Я могла. У меня ж никого. Развелась пять лет как, Полинка моя в Москве, кот и тот помер. Удобная сестра. Хорошая дочь.
Галка с Колей и тремя детьми каждое лето жила на даче. Июнь, июль, август. Все эти годы. Я приезжала на выходные — помочь. У нас даже шутка была: «Верка приезжает с инспекцией». Инспекция моя вся такая. Приеду, ищу полотенце, найду своё в детской ванной, Галке скажу «Галь, это моё», а она: «Верк, ну ты ж раз в неделю, а у меня тут дети мокрые бегают, бери что попадётся». Я брала что попадётся. Своё оставляла детям. Это была роль у меня такая. Играла её долго.
Мамин сервиз — с голубыми птицами, она его двадцать лет для гостей берегла — Галка на третий сезон убрала на антресоль. «Верк, ну пойми, дети, побьют, я нервничать буду». Мама тогда ещё ходила, но уже без сил. Приехала на выходные, открыла горку — там пластик. Ничего не сказала. Пошла в комнату, легла. Вечером шепнула мне: «Верочка, а сервиз-то где?» Я достала с антресоли, поставила обратно. Галка вечером: «Ты мать расстроила». Мама. Галка. Мать расстроила. Я.
Завещание мама написала в восемнадцатом. После Галкиного сорокалетия. Там за столом Галка при всех сказала тостующим: «А даче нашей — быть, всё как есть, будем и дальше всей семьёй, Верочке же одной она не нужна, Верочка у нас одинокая». Мама послушала. Встала. Пошла на кухню. Я за ней. Она стояла у окна, смотрела в темноту, потом сказала — не мне, как бы мимо меня: «Я в понедельник к нотариусу, Верочка. Дача — твоя. Квартира — Галкина. Я всё решила». Я не поняла сначала. Потом поняла. И ничего ей не сказала. Она сделала как считала нужным.
Мы узнали после её смерти. То есть Галка узнала. Я знала с восемнадцатого. Молчала.
На похоронах. Галка постояла у могилы, потом взяла меня под руку. Коля ещё цветы к машине нёс. Земля свежая, мама там уже в земле, а она тихо, вроде как деловито:
— Ну, а с дачей что решим?
Я на неё посмотрела.
Сказала:
— Галь, потом.
«Потом» — у меня всегда так. Потом поговорим. Потом решим. Потом скажу. Лет двадцать это моё «потом».
И вот май. И её звонок. И мамин халат у меня на коленях.
Я не перезвонила.
Через неделю пошла в поликлинику. Кровь сдавать — сахар у меня поплыл после этих трёх лет, понятно отчего. Сижу в очереди, смотрю — на кушетке напротив Оля. Оля Светлакова, редактор у нас в издательстве. Мы три года назад вместе над сборником работали, потом разошлись по проектам. А тут столкнулись. Она с мамой — мама у неё совсем старенькая — пришла на УЗИ.
— Вера. Ты как?
— Нормально.
— Про маму слышала. Ушла?
— В феврале.
— Ох. Сочувствую. А мы вот, — говорит, — с мамой как раз… Не знаешь, кто дачу сдаёт? Всё уже разобрали, а нам надо. Муж на вахте, дети на стены лезут, а у нас ни сотки своей.
Я помолчала секунду. Слишком длинную для «нет».
— Я сдам.
Она на меня посмотрела. Она баба умная.
— Вер. А ты хорошо подумала?
— Я плохо подумала. Но сдам. Оформим.
Она ничего больше не спросила. Всё поняла.
Через неделю подписали. Я из интернета скачала обычный договор, распечатала на работе. Отнесли нотариусу — «заверьте, пожалуйста, подписи». Заверил. Сто двадцать тысяч за три месяца. Тридцать — задаток на карту сразу. Остальное при заезде. Оля заехала тридцать первого мая, с мамой и двумя детьми, муж у неё так и не приехал. Я встретила, провела по дому, показала, где колонка, где щиток. Отдала ключи. Уехала к себе.
Галке я так и не позвонила.
Не из вредности. Просто подумала — я её двадцать лет обо всём предупреждала, а она меня — ни разу. Ни про сервиз на антресоли. Ни про мои полотенца. Ни про свою газонокосилку в моём сарае. Ни про мамин халат. Пусть в этот раз узнает так, как я всегда узнавала. Приедет — и узнает.
Она позвонила первого июня. В двенадцать тридцать две. Я посмотрела на часы, потому что как раз кофе ставила.
— Верка! Что за чужие на даче?
— На моей даче.
— Что?
— На моей даче. Я её сдала. До сентября.
Пауза. В трубке слышно, как у них там Коля что-то бубнит, Галка перекрикивает его — уже не мне, кому-то в сторону, Оле, наверное:
— Женщина, вы подождите, я разбираюсь!
Потом опять мне:
— Ты сдурела?! Верка, ты в уме? Мы приехали! Дети! Коля отпуск взял! Палатка! Рассада! Джек!
Джек — это у них собака.
— Галь.
— Что «Галь»?!
— Я сделала, что собиралась. А ты не спросила.
— Мы всегда…
— Вот именно. Всегда. Сейчас — нет.
Она заорала. Я держала трубку и смотрела, как у меня кофе на плите поднимается. Снять, не снять. Сняла. Она всё орала.
— Мама в гробу…
— Галя, не надо. Мама, если б могла, сейчас мне позвонила бы и сказала «Верочка, правильно». Ты не хуже меня знаешь.
— Ты чего себе позволяешь?!
— Я не позволяю. Я распоряжаюсь.
— Мы бы заплатили!
— Галь, вы никогда не платили. Вы не знаете, как это — платить. А я тебе, кстати, потому и не позвонила, что ты мне про «первое июня» тоже не позвонила. Ты меня просто поставила в известность.
— Это родня!
— Это документы.
Она замолчала. Секунду. Потом тихо, тяжело:
— Я тебе этого не прощу.
— Ну не прощай.
Положила.
Я допила кофе. Села за стол — у меня в корректуре лежал сборник стихов одной областной поэтессы, там запятые надо было расставить. Я их расставляла часа четыре. Потом вдруг поняла, что плачу. Не навзрыд — так, глаза сами. Утёрлась рукавом кофты. Поставила следующую запятую.
Через два дня приехал Андрей. Брат. Он в другом городе живёт, приехал по работе, позвал меня в кафе на Ленина. Мы сели у окна. Он — солянку, я — чай.
— Галка в истерике, — сказал он. — Коля в бешенстве. Дети плачут. Что у вас произошло?
Я рассказала. Коротко. Он молчал, пока несли солянку. Хлебнул. Сказал:
— Я знал, что когда-нибудь. Думал только, лет через пять. Ты молодец, Верк.
И всё. Не обнял. Не стал длинно хвалить. «Молодец, Верк». Он такой с детства.
Я сидела и ложкой в чае мешала, хотя не клала сахар.
В июле я туда съездила. На два дня. С Олей заранее созвонилась — я, мол, на веранде посижу, не мешаю. Она сказала: «Вера. Это ваш дом. Когда хотите. Мы с мамой в той комнате, дети во второй. Веранда ваша целиком».
Приехала в пятницу. Села на веранде с чаем. На улице июль, пчёлы, флоксы пахнут — мамины, она их двадцать лет вдоль забора разводила. В огороде Олин старший копается — крепкий мальчишка, двенадцать лет. Рядом с ним, на коленках, на старом коврике, полола Олина мама.
В мамином халате.
Оля его в шкафу нашла, пришла ко мне, показала:
— Вера, можно я повешу вот этот? У вас в предбаннике с утра прохладно, а у мамы всё городское не по погоде. Тёплый, красивый.
Я кивнула.
И вот — я сидела с чаем, пчёлы жужжали, и смотрела, как Олина мама — спина у неё крепкая, согнутая, точь-в-точь как у моей — пропалывала морковку. Не торопясь. Как-то толково. Не как Галкины дети все эти годы, которые «пололи», а на самом деле выдёргивали вперемешку и сорняк, и морковь. А Олина мама дёргала сорняк, отряхивала корешок, клала аккуратно на бортик грядки. В компост, видимо. Как мама моя клала.
Я сидела и думала — вот, наверное, мама бы сказала сейчас: «Верочка, хоть кто-то морковку по-человечески». Я вслух ничего не сказала. Допила чай.
Галка с того первого июня ни разу не звонила. Мы обе молчим. Брат раз в две недели пишет: «Ты как». Я: «Нормально». В августе Полинка приехала ко мне на две недели. Мы ходили по городу, ездили в лес за грибами — грибов было мало, зато черники много. К даче не подъезжали. Я ей про сестру не рассказывала. Она не спрашивала. Умная девочка у меня.
Сейчас сентябрь. Я сижу на кухне, пишу вот это. За окном дождь, муторный такой, весь день. В телефоне одно сообщение — Оля. «Вера, ключи возвращаем в субботу, спасибо вам за лето, мама говорит, это её лучшее лето в жизни было». Прочитала, улыбнулась. Отвечать пока не стала. Отвечу позже.
В субботу Оля ключи привезёт. Я, может, поеду закрывать сезон. Шторы снять, посуду убрать, воду слить. А может, и не поеду. Зима длинная. Успею.