"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 27
В голосе Геннадия Михайловича, который еще секунду назад звучал так доброжелательно и располагающе, вдруг неожиданно, словно по щелчку выключателя, зазвучала едва уловимая, но отчетливая нотка нетерпения и желания поскорее закончить разговор. Актер начал слегка ерзать на стуле и бросать быстрые взгляды в сторону дверей.
Старший лейтенант Петровский, заметив эту перемену, поднял голову и проследил за его взглядом. В дверях кафе, у самого входа, действительно стояла еще одна, третья, невероятно эффектная молодка – высокая, стройная, с огненно-рыжими волосами, спадавшими на плечи, и делала актеру нетерпеливые, призывные знаки руками и головой, явно подгоняя его.
– Видите ли, Станислав Николаевич, я преподаю актерское мастерство в местном вузе, – объяснил актер слегка оправдывающимся, извиняющимся тоном, понизив голос. – Это не просто поклонницы, а мои ученицы, можно сказать, творческие наследницы. Они очень талантливые, но ужасно нетерпеливые.
– Я, честно говоря, уже начал догадываться об этом, – сказал Петровский с легкой, едва скрываемой иронией, поднимаясь из-за стола. – Пожалуй, побегу, не смею больше отнимать ваше драгоценное время. И позвольте от души, сердечно поблагодарить вас за те чрезвычайно важные, поистине бесценные для меня и для следствия сведения, которыми вы так любезно поделились. Вы очень, очень помогли, сам того не подозревая.
– Не стоит благодарности, рад был помочь, – вежливо ответил Литвинов, тоже вставая.
– Но у меня к вам есть еще одна большая, очень большая просьба, – добавил Петровский, заколебавшись на мгновение.
– Что за просьба? Я вас внимательно слушаю, – актер изобразил готовность, хотя его взгляд то и дело устремлялся к дверям, где его уже заждалась рыжеволосая красавица.
– Нельзя ли мне как-нибудь заглянуть к вам, посмотреть, как вы профессионально гримируетесь перед спектаклем? Мне было бы очень интересно и, признаться, полезно для работы.
– Что ж, полагаю, это возможно, почему бы и нет, – после секундной заминки, великодушно согласился актер. – Приходите сегодня.
Красотка, которая нетерпеливо поджидала в дверях, потеряла всякое терпение и, ловко, как пантера, лавируя между тесно сдвинутыми столиками и стульями, грациозно направилась прямо к Литвинову, сверкая глазами. Актер, явно спеша избавиться от навязчивого полицейского и не желая портить отношения с ученицей, заговорил быстро, скороговоркой:
– Приходите сегодня, пожалуйста, в половине шестого вечера в театр, ко мне в грим-уборную. Я предупрежу, чтобы вас беспрепятственно пропустили за кулисы. Идет?
– Большое спасибо, непременно приду, – поклонился Петровский.
– Я, простите, не помешаю вашему разговору? – спросила девушка, остановившись возле их столика и окинув старшего лейтенанта быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног.
– Да что вы, что вы, нисколько, моя дорогая! – актер профессионально-театральным жестом сорвался с места и с изысканной галантностью расцеловал протянутую ему изящную, холеную ручку, коснувшись ее губами. – Позвольте представить: мой хороший, старый приятель и просто замечательный человек, Станислав Николаевич. А это моя любимая, талантливейшая ученица, будущая звезда российской театральной сцены.
– Очень приятно, – Петровский, слегка смущаясь, но стараясь не ударить в грязь лицом, следуя примеру актера, также поднес маленькую ладонь девушки к своим губам и слегка коснулся ее. В этот момент он мог бы поклясться чем угодно, что при слове «ученица» красотка украдкой, многозначительно подмигнула своему «профессору», а на ее губах заиграла едва заметная, понимающая улыбка. «Ну-ну, – подумал про себя старлей, – ученица, так ученица. Мое дело – не судить, а ловить бандитов».
– Я, к великому сожалению, пытаюсь удержать Станислава Николаевича еще хотя бы на несколько минут, – с притворной печалью в голосе произнес Литвинов, обращаясь к девушке, – но, увы, у него совсем нет времени, он уже опаздывает по неотложному делу. Что поделаешь – служба, сами понимаете.
– Ничего не поделаешь, – с легким, наигранным вздохом согласился Петровский, хотя внутри у него все трепетало от нетерпения и новых догадок. – Увы, служба – это вам не дружба и не романтическое свидание, время не резиновое. Но мне, откровенно говоря, было бы очень даже хорошо остаться вот так, запросто, в приятной компании такой очаровательной девушки, как ваша ученица. Но, – он развел руками, – долг зовет.
На мгновение в его голове промелькнула шальная мысль: остаться, выпить еще по чашечке кофе, поболтать ни о чем с этой красоткой. Но тут же он взял себя в руки. Портить себе настроение и отношения с актером, который проявил столько доброжелательности и дал столько ценной информации, не входило в его интересы. Сейчас главное – не упустить нить.
Петровский коротко поклонился, уже берясь за фуражку, и добавил, глядя прямо в глаза Литвинову:
– Буду ровно в половине шестого. Ни минутой позже. До свидания.
Он развернулся и, стараясь не смотреть по сторонам, быстрым шагом направился к выходу из кафе, чувствуя на своей спине любопытные взгляды актера и его «ученицы». Только на улице, вдохнув свежего, морозного воздуха, Станислав Николаевич позволил себе выдохнуть с облегчением и улыбнуться своим мыслям.
Разговор с артистом дал ему гораздо больше, чем он мог ожидать. Теперь многое в поведении «человека со шрамом» становилось понятным и объяснимым. А главное – появлялась надежда на то, что преступника можно вычислить, не гоняясь за его фальшивыми приметами, а отсекая их одну за другой.
***
Хотя до назначенного времени оставалось еще минут десять, Литвинов уже сидел в своей тесноватой, но уютной театральной грим-уборной, куда старшего лейтенанта проводил пожилой, важный вахтёр. Геннадий Михайлович сосредоточенно, с легким шепотом отрабатывал какой-то сложный фрагмент своей роли, жестикулируя перед небольшим зеркалом. На стоящем рядом стуле аккуратно, на бархатной вешалке, висел вычищенный и отглаженный до блеска парадный мундир капитана русской императорской армии наполеоновской эпохи – расшитый золотыми и серебряными нитями буквально сверху донизу, с высоким стоячим воротником и эполетами.
На стене над узким письменным столом висело большое, тяжелое зеркало в простой деревянной раме. Справа и слева от него ярко горели светодиодные лампы, освещая полку с множеством коробочек, баночек и тюбиков профессионального грима, а также разноцветными флакончиками с жидкостями. На столике, прямо перед креслом, стояло еще одно, овальное зеркальце на резной подставке – для более детальной, тонкой работы.
– Очень хорошо, что вы пришли немного пораньше, я как раз собирался гримироваться, – обрадовался Литвинов, увидев Петровского. – У нас есть небольшой запас времени, так что с удовольствием продемонстрирую вам, как совершаются все эти сценические чудеса с лицом. Вы, как оперативник, должны это знать.
Актер уселся поудобнее за столик перед зеркалом, накинул на плечи чистое, белое махровое полотенце, чтобы не испачкать костюм, и, взяв в руки приготовленный заранее светлый парик, аккуратно, привычным движением, натянул его на голову, поправив пряди.
– Видите, как это просто? – сказал он, поворачивая голову в профиль. – Одно легкое движение руки – и ваш гипотетический бандит, совершив преступление, может тут же, за углом, избавиться от этого дурацкого маскарада, сняв парик. Что касается шрама, то на это, признаюсь, времени требуется несколько больше, но опять же, ничего технически сложного здесь нет, абсолютно ничего.
Литвинов извлек из ящика стола небольшой, потемневший от времени аптечный пузырек с этикеткой, на которой уже почти ничего нельзя было разобрать.
– Это, можно сказать, главный, магический компонент моего знаменитого сценического шрама, – торжественно объявил он, помахивая пузырьком.
– Что это за жидкость? – с живым любопытством спросил Петровский, вглядываясь в темное стекло.
– Самое обычное, прозаическое средство, которое в былые времена можно было купить в любой аптеке безо всякого рецепта. Называется оно – коллоридиум. Но теперь оно то ли вышло из медицинской моды – знаете, в фармацевтике ведь тоже, как и в театре, бывают свои причуды и моды, – то ли еще по какой-то причине, но в аптеках без рецепта уже не купишь. Фармацевты, впрочем, прекрасно знают его свойства. Это бесцветный, довольно густой раствор, по консистенции напоминающий жидкий желатин или резиновый клей. Он очень быстро, на глазах, застывает на воздухе, превращаясь в прозрачную, эластичную пленку.
– И какую же роль, позвольте спросить, играет этот препарат при гримировке шрама? – старший лейтенант внимал каждому слову, словно студент на лекции профессора.
– А вот смотрите внимательно, – актер придвинулся к зеркалу. – Место на лбу, где у меня будет располагаться шрам, я тщательно покрываю тонким, ровным слоем коллоридиума с помощью плоской кисточки. Наношу несколько слоев, один поверх другого, с промежуточной сушкой, чтобы на коже образовалась достаточно плотная, упругая пленка. Теперь нужно подождать две-три минуты, дать веществу как следует схватиться, и посмотреть, что из этого получится.
– Абсолютно прозрачная, невидимая полоса, – заметил лейтенант, вглядываясь в лоб актера через плечо.
– Минуту терпения, молодой человек, – улыбнулся Литвинов. – Пусть как следует, основательно подсохнет. Между прочим, знаете ли, в прежние времена, в «золотой век» советского театра, искусству грима отводилась огромная, первостепенная роль. В каждой уважающей себя труппе имелся хотя бы один профессиональный гример, который «делал» актерам «лица». Тогда, представьте себе, просто не полагалось, считалось дурным тоном, играть в исторических пьесах, особенно роль какой-нибудь известной исторической личности, скажем, Сталина или Николая Второго, без тщательного, портретного грима. Точность грима в ту пору доводилась до совершенства, до фотографической точности. Можно смело сказать, что такой Николай на сцене выглядел куда более по-романовски, чем сам император в реальной жизни. Актеру высокого роста, например, заведомо выше Иосифа Виссарионовича, никогда бы в жизни не поручили такую роль, это считалось бы святотатством.
– А я как раз недавно видел художественный фильм, – вспомнил Петровский, – где вождя играет очень высокий, статный актер, только слегка, отдаленно напоминающий того Сталина, каким мы его знаем по фотографиям и кинохронике.
– Совершенно верно, вы правы, – кивнул Литвинов, принимаясь за грим. – Дело в том, что за последние десятилетия коренным образом изменилось само представление об актерской игре и правде на сцене. Грим сейчас, увы, считается лишь одним из вспомогательных, второстепенных средств выразительности. В большинстве современных театров больше нет штатных, профессиональных гримеров, и каждый актер, – спасайся как можешь, – работает над своим лицом сам, кто во что горазд. Один умеет и любит это делать, получается у него лучше, другой – хуже, кое-как. А теперь, прошу вас, взгляните, пожалуйста, на мой лоб. Коллоридиум уже полностью высох.
– Действительно! – изумился Петровский, вглядываясь. – Кожа под пленкой сморщилась, съежилась, стала какой-то... не знаю, как сказать... старой, шершавой на вид.
– В этом и заключается весь секрет, фокус. Коллоридиум, застывая, сильно стягивает кожу, образуя неровный рельеф, как это и бывает при настоящих, давних шрамах от ран или ожогов. По краям таких шрамов кожа всегда более плотная, стянутая, блестящая и, как вы правильно заметили, выглядит «старой». Вот почему для реалистичной основы моего сценического шрама и нужен был этот препарат. Без него никак.
Литвинов отыскал на заставленной полке нужный тюбик с краской, аккуратно выдавил немного на стеклянную палитру и взял в руки тоненькую, острую кисточку из беличьего волоса.
– Смотрите теперь сюда. Это и есть та самая знаменитая «вишневка», о которой я вам говорил ранее. Разве ее глубокий, насыщенный цвет, согласитесь, и в самом деле не похож на цвет хорошей вишневой наливки?
Он осторожно, мазок за мазком, подцепил кисточкой немного темно-красной, густой массы и легким, изящным движением, подрагивающей рукой, начал выводить на подсохшем слое коллоридиума узкую, изогнутую красную черту – будущий шрам.
– Если бы я хотел придать шраму другую форму, – пояснял он, не отрываясь от работы, – например, изобразить широкий, рваный след от сабельного удара поперек всего лба, то и слой коллоридиума пришлось бы накладывать иначе, более широкой полосой. Шрам всегда рисуется строго посередине этого искусственного углубления. Все очень просто, элементарно, согласитесь, не правда ли?
– С вашими-то профессиональными навыками и многолетним опытом – наверное, да, просто, – усомнился Петровский.
– Не боги горшки обжигают, дорогой Станислав Николаевич. Попробуйте сами, хотя бы для пробы, на своей руке, и вы с удивлением убедитесь, что это вовсе не такая уж великая премудрость, как кажется со стороны. Просто, я бы сказал, азбука начальной гримировки, азы. Я вам охотно дам немного этого раствора и тюбик «вишневки», которой я, честно говоря, уже почти не пользуюсь – перешел на другие оттенки. Для ваших домашних опытов этого количества будет более чем достаточно.
– Благодарю вас покорно, – обрадовался старший участковый, даже привстав от волнения. – Я, признаться, не решался сам просить вас о таком дорогом подарке. Дайте мне, пожалуйста, хотя бы немного грима. А коллоридиум, надеюсь, я достану самостоятельно в какой-нибудь аптеке.
– Разумеется, без вопросов, – улыбнулся актер. – Какой же провизор или фармацевт откажет в такой ничтожной мелочи представителю власти и закона, да еще с удостоверением? Никакой. А теперь, – Литвинов вновь вернулся к своей наглядной лекции, закончив шрам, – я покрываю лицо и шею ровным слоем обычного, так называемого «телесного», грима. Он имеет матовую, бархатистую фактуру и обычно чуть темнее естественного оттенка кожи.
– А это для чего, позвольте спросить? – полюбопытствовал офицер.
– На сцене, в ярком, слепящем свете мощных прожекторов и софитов, обычная, не загримированная кожа слишком сильно блестит, отражает свет, и выглядит неестественно, мертвенно-бледно. Кроме того, во время напряженной игры актер может сильно вспотеть – и капли пота будут блестеть, делать лицо мокрым. Профессиональный грим не отражает свет, делает кожу матовой, и на нем не видны предательские капельки пота. Поверьте моему опыту: ни один уважающий себя актер, даже в самой современной пьесе, не выйдет на подмостки с «натуральной», нетронутой физиономией. Он всегда, в любом случае, хоть чуть-чуть, да загримирован. Таков закон сцены.
– А как потом, после спектакля, все это безобразие смывается? Как отмывать эти краски? – с чисто практическим интересом спросил Петровский, уже мысленно примеряя будущие опыты.
– Очень просто, без всякой химии. Обычный сценический грим легко смывается тепловатой водой с обычным туалетным мылом – и готово. А еще лучше и быстрее – ваткой, обильно смоченной в медицинском спирте или хорошем одеколоне. Слой застывшего коллоридиума можно просто аккуратно поддеть ногтем и содрать единой пленкой, как засохший клей. Остатки его легко смываются тем же спиртом или, на худой конец, растворителем, но им не советую, сушит кожу. Я не стану сейчас полностью разгримировываться, потому что у меня, к сожалению, нет на это времени, через полчаса спектакль. Но уверяю вас: несколько аккуратных движений влажной ваткой – и от шрама не остается ровно никаких следов. Даже при очень пристальном рассмотрении.
– Я просто не знаю, как мне вас благодарить, Геннадий Михайлович, – искренне, с чувством произнес Петровский. – И за ваши подробнейшие, интереснейшие объяснения, и за наглядную демонстрацию. Вы делаете это великолепно, артистично! Ваш шрам даже вот так, вблизи, с расстояния вытянутой руки, выглядит абсолютно естественным, как настоящий. Я бы ни за что не догадался.
– Пустяки, не стоит благодарности, – актер был явно доволен похвалой, его лицо расплылось в довольной улыбке. – В семидесятые годы прошлого века, знаете ли, работал в этом самом театре гениальный гример, не помню уже его фамилию. Вот это был настоящий мастер своего дела, художник от бога! Он буквально творил чудеса на лицах актеров. Стоило показать ему какую-нибудь фотографию или портрет, и он мог тут же воспроизвести его на лице актера с поразительной, пугающей точностью. Помню, как-то одна из коллег, шутки ради, попросила загримировать её под Народную артистку СССР Изабеллу Арнольдовну Копельсон-Дворжецкую. Загримировали – и она отправилась в ресторане «Оазис», который находился неподалеку отсюда. И что вы думаете? Все приняли ей за оригинал! Накормили и напоили, разумеется, за счёт поклонников, надарили цветов, автографы брали и фотографировались с ней! После этого случая наш гример приобрел такую бешеную, скандальную популярность в столице, что в конце концов оставил театр и открыл собственный фешенебельный парикмахерский салон. Все известные актрисы и даже дамы из высшего партийного руководства причесывались только у него, записывались за месяц вперед. Большие деньжищи заколачивал, просто купался в золоте. Это действительно был гений в своем роде, уникум. Теперь, увы, такого уже не найти, мастера ушли. Он умер во время Перестройки, к сожалению.
Литвинов, к вящей радости старшего лейтенанта, оказался настолько любезен и щедр, что не только подарил ему немного драгоценной «вишневки» в маленькой баночке, но даже одолжил – на время! – очень светлый, почти белый, парик, похожий на тот, что он использовал в спектакле.