Часть 4.
Самое страшное было не то, что Толик стоял за дверью.
Самое ужасное — Димка смотрел на кухню и видел там то, чего я боялась: свою вторую маму в слезах. И от этого стало хуже.
— Мам, — прошептал он. — Вторая мама плачет.
Я стояла босиком в коридоре — холодный линолеум под ногами, ключи в руке. За дверью — Толик. На кухне — она. А между ними я.
Та самая Оля, открывавшая двери, кошелёк, душу и потом вытирающая грязь с пола.
— Оля, открой, — снова попросил Толик. — Пожалуйста.
Голос его был не наглым, не привычным, не «Оль, кофе сделай». Он был сломленным.
Жалость — это тоненькая, почти невидимая верёвочка, которая держит крепче любых цепей. Я посмотрела в глазок и увидела Толика. Он стоял один, с сумкой у ног. Куртка была расстёгнута, лицо — серым. Но за его спиной на лестничной площадке мелькнула тень. Не человек, не силуэт — просто темнота стала гуще на мгновение. Я отпрянула.
— Оль, я знаю, что ты там, — сказал он. — Я всё понял.
Смешно. Мужчины часто всё понимают, когда им уже некуда идти.
— Мам, не открывай, — тихо сказал Димка, стоя в пижаме с динозаврами. В одной руке он держал медведя, в другой — край моей футболки. Его глаза были огромными, недетскими.
— Почему? — спросила я шёпотом.
Димка сглотнул и кивнул на кухню.
— Вторая мама, — ответил он и кивнул на кухню.
За дверью раздался тихий, но отчётливый стук — Толик ударил ладонью. Звук прокатился по квартире, как трещина.
— Оля!
И тут я разозлилась. Не испугалась, а именно разозлилась. Потому что мой ребёнок стоял ночью в коридоре и дрожал. Потому что всё снова вертелось вокруг Толика: его беды, его сумки, его «мне некуда». А мы? Где мы?
— Уходи, — тихо, но чётко сказала я в дверь. За дверью наступила пауза.
— Что?
— Уходи.
— Оля, ты серьёзно? Я твой муж.
— Бывший.
— Мы не разводились.
— Это вопрос времени.
Он засмеялся. Коротко и некрасиво. В этом смехе на мгновение появился прежний Толик. Тот самый, который мог сказать:
— Ну ты же женщина.
— Ты меня сейчас на лестнице оставишь? — спросил он.
— Да.
Я сама удивилась. Всё прошло так легко. Без объяснений, слёз и мыслей о том, не замёрзнет ли он.
Он взрослый человек, а не котёнок в коробке. Жалость к тому, кто тебя ломал, — это последний ключ к свободе.
Я положила ключи на тумбочку. Димка прижался ко мне. На кухне что-то тихо звякнуло, будто чашка упала на блюдце.
Толик постоял за дверью ещё пять минут, тяжело дыша. Потом поднял сумку и молча спустился на пролёт ниже. Наконец хлопнула дверь подъезда. Только после этого я закрыла замок второй щеколдой. Хотя он уже был закрыт. Просто мне нужно было сделать это самой. Для собственного спокойствия.
Утром всё выглядело как обычно. Даже слишком. Каша на плите, Димка ковыряет ложкой, я ищу чистые носки. Телефон разрывается от сообщений с работы. На столе лежит квитанция за интернет, срок оплаты вчера. Жизнь любит делать вид, что ничего не случилось, хотя внезапно меняет всё вокруг.
Я открыла холодильник. Там было грустно. Три яйца, пол-огурца, сыр, подсохший по краям, и банка варенья, которую нам подарила мама в прошлом году.
— Мам, а папа больше не придёт? — спросил Димка.
Я закрыла холодильник.
— Не знаю, — ответила я.
— А вторая мама знает?
Ложка выпала у меня из рук.
— Дим… — начала я.
— Она же умная, — добавил он.
Он произнёс это так спокойно, словно говорил о соседке тёте Вале. Я присела рядом..
— Ты давно её видишь? — спросила я.
Димка пожал плечами:
— Иногда.
— Когда?
— Когда ты плачешь. Или когда папа кричит. Или когда ты стоишь у окна.
Я сглотнула.
— Она с тобой разговаривает?
— Не как ты.
— А как?
Он задумался.
— В голове.
Я похолодела.
— Что она говорит?
Димка опустил глаза в кашу.
— Чтобы я тебя слушался. И чтобы не пил папин чай.
— Какой чай?
Он посмотрел на меня.
И тут я вспомнила. Толик перед уходом часто заваривал себе чай. Редко, но бывало. На кухне. Ночью. Когда думал, что я сплю.
Я тогда ещё удивлялась: Толик и чайник были вещами из разных миров.
— Дим, какой чай? — спросила я.
— Ну, он тебе делал, когда ты сильно спала.
Внутри у меня всё сжалось. Как мокрая тряпка в кулаке.
— Мне?
Димка кивнул.
— Он говорил: «Маме надо отдохнуть», — тихо сказал он.
Я села на табуретку. Перед глазами поплыла кухня: плитка, стол, каша, квитанция, банка с сахаром.
Вдруг я вспомнила те вечера. Как проваливалась в сон прямо на диване. Как утром не помнила, мыла ли посуду. Как дела были сделаны, а я будто выпадала из жизни.
Я думала — усталость. Но что, если дело не только в этом? Нет, нет, не может быть. Толик был эгоистом, предателем, слабым. Но чтобы такое…
Я поднялась. Открыла верхний шкафчик. Там стояли кружки, чай, кофе, лекарства от температуры, валерьянка и пустой блистер с таблетками для сна.
Я замерла. Эти таблетки я не покупала. Точно не покупала. Снотворное всегда вызывало у меня тревогу. На блистере оставалось всего две таблетки. Название показалось знакомым. Мама когда-то принимала их после операции. Сильные препараты, по рецепту. Я держала блистер в руках, и пальцы мои леденели.
Димка тихо сказал:
— Вторая мама не давала мне пить.
Утром я опаздывала на работу. Начальница тут же прислала мне сообщение:
— Ольга, у нас дедлайн. Где вы?
Я написала, но не отправила: «Буду через час».
Потом я стёрла текст и написала: «Мне нужен день за свой счёт». Снова стёрла. В итоге позвонила. Голос дрожал.
— Марина Сергеевна, у меня семейные обстоятельства, — сказала я.
Она вздохнула.
— Оля, у вас они каждую неделю.
Раньше я бы начала оправдываться: про ребёнка, про садик, про отсутствие помощи, про то, что я и так ночью доделала отчёт. Но я вдруг сказала:
— Да. Потому что семьи у меня больше, чем рабочего времени.
На том конце повисла тишина.
— Хорошо, — сказала она сухо. — Один день.
Я положила трубку и выдохнула. Маленькая победа. Смешная, но моя.
После садика я отвела Димку к маме. Она открыла дверь в старом халате. За её спиной пахло жареной картошкой и корвалолом.
— Что случилось? — сразу спросила она.
Матери распознают тревожные сигналы быстрее, чем интернет.
— Посиди с Димкой пару часов, — попросила мама.
— Толик? — я кивнула.
Мама поджала губы.
— Я же говорила, — произнесла она.
— Мам, не сейчас, — ответила я.
Она хотела сказать что-то ещё: «Терпеть надо было меньше», «Я с твоим отцом тоже намучилась», «Все мужики такие». Но посмотрела на меня и замолчала, лишь обняла. Не крепко, как умела.
— Иди, — сказала она. — Я его покормлю.
Димка уже снимал ботинки.
— Баб, а у тебя блины есть? — спросил он.
— Сейчас будут, — ответила я, чувствуя, как мир вокруг становится неправильным.
Я пошла не домой. Сначала в аптеку. По показала блистер с таблетками фармацевту.
Женщина в очках нахмурилась и посмотрела на меня.
— Это сильное средство. Без рецепта не продаём.
— А если добавить в чай?
Она подняла глаза и спросила:
— Кому добавить?
— Я просто спрашиваю.
— Не надо просто спрашивать такие вещи, — раздражённо сказала она и вернула блистер. — От него может быть провал в памяти, сонливость, слабость. Особенно если человек устал.
Я чуть не засмеялась, услышав это.
Уставший человек — самый удобный. Ему можно сказать, что он ничего не помнит, что не справляется и что он вообще никакой.
Я вышла на улицу. Снег таял под ногами. В пакете у женщины рядом был батон. Кто-то ругался у остановки. Автобус фыркал. Жизнь шла своим чередом.
А я стояла на тротуаре и думала: «Сколько раз он это делал? И зачем?» Чтобы я не мешала? Чтобы спокойно переписываться с Юлей? Чтобы уходить по ночам? Или... Я не успела додумать мысль, потому что от неё стало страшно.
Дома было непривычно тихо. Слишком чисто. Утром я оставила в раковине три тарелки, кастрюлю и ложку с кашей. Сейчас же раковина была пуста, тарелки стояли в сушилке, а кастрюля блестела. Пол был вымыт, даже мусор вынесен. Я поставила сумку на стул и спросила:
— Ты здесь?
Тишина. Холодильник гудел. За стеной у соседей включили телевизор, и кто-то громко смеялся в передаче. Я прошла на кухню.
Окно было тёмным, хотя за ним ещё светило солнце. Казалось, стекло впитало в себя ночь.
— Ты всё убрала?
Ответа не последовало. Но на запотевшем стекле медленно проступили слова. Сначала появилась точка, затем линия, и наконец буквы.
«Я всегда убирала за тобой, пока ты спала».
Я села, и ноги вдруг стали ватными.
— Зачем?
Ниже возникла новая надпись.
«Чтобы он не забрал Димку».
У меня перехватило дыхание. — Что?
Стекло снова затянулось мутной дымкой.
Потом: «Он говорил, что ты плохая мать».
Я закрыла рот рукой. Вспомнила, но обрывками, как в тумане. Толик с телефоном на кухне. Я лежу в комнате, словно под водой. Его голос:
— Да она вообще никакая стала… Пауза. — Нет, я не знаю, что с ней… Пауза. — Ребёнок всё время на мне…
На нём? На нём?! Он, который не знал, где лежит Димкина пижама. Он, который путал день кружка и день логопеда. Он, который мог спросить: «А он сегодня ел?»
Я вскочила так резко, что стул с грохотом упал. — Он хотел забрать сына?
Стекло молчало. Затем появилось одно слово: «Да».
Я схватилась за край стола. Вот оно. Не просто измена. Не просто Юля. Не просто «ты ничтожество». Он готовил почву, делал меня безумной, рассеянной, слабой.
Чтобы уйти красиво и забрать не только деньги и годы, но и ребёнка.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️
🎀Не настаиваю, но вдруг захотите порадовать автора. Оставляю на всякий случай ссылочку и номер карты: 2200 7019 2291 1919.