Я не сняла трубку сразу. Стояла на кухне и смотрела на экран, пока гудки не оборвались. Потом экран погас, и в тёмном стекле отразилось моё лицо. Усталое. Немолодое. С морщиной между бровями, которая появилась не от возраста, а от привычки хмуриться, когда думаю.
Зинаида Павловна перезвонила через две минуты. На этот раз я ответила.
– Тамара, здравствуй.
Голос был тот же, что и десять лет назад. Низкий, с хрипотцой, как у женщины, которая много курила в молодости и бросила, но связки запомнили.
– Здравствуйте, Зинаида Павловна.
– Мне Витя сказал, что ты приезжала.
– Два раза.
– Я знаю. Он мне рассказал. И про суп рассказал, и про крючок.
Она замолчала. Я слышала, как на её стороне тикают часы. Настенные, механические, с боем. Они висели у неё на кухне, ещё когда я приходила к ним на воскресные обеды. Виктор тогда шутил, что часы стучат громче, чем мать говорит. Часы остались. Шутки нет.
– Я не звоню просить за него, – сказала Зинаида Павловна. – Я звоню сказать тебе правду. Потому что он не скажет.
– Какую правду?
– Кристина не просто уехала. Она забрала документы. Данькино свидетельство, полис, карточку. Она уехала не к матери на время. Она уехала совсем.
Я села. Табуретка на кухне, та же, у холодильника.
– Она подала на развод?
– Пока нет. Но вещи собрала. Витя говорит, что осталась только одежда, Данькина шапка и книжка на столе.
Книжка. Я вспомнила: раскрытая посередине, корешком вверх. Он не читал. Он оставил её так, потому что хоть что-то в квартире должно выглядеть, будто тут живут.
– Зинаида Павловна, почему вы мне это рассказываете?
– Потому что ты имеешь право знать, во что вляпываешься. Когда Витя ушёл от тебя, я сказала ему: ты пожалеешь. Он не послушал. А теперь жалеет. И звонит не мне, не друзьям, а тебе. Потому что ты единственная, кто придёт.
– У него есть друзья.
– Серёга переехал в Тулу. Андрей пьёт. Остальные разбежались после типографии.
Часы на её стороне пробили один раз. Половина чего-то.
– Я не хочу, чтобы он возвращался ко мне, – сказала я.
– А я не прошу его возвращать. Я прошу тебя решить для себя: ты помогаешь из жалости или из чего-то другого. Потому что жалость кончится, а другое нет.
Она повесила трубку. Без прощания. Как всегда. Зинаида Павловна никогда не прощалась по телефону. Говорила, что прощание по телефону не считается.
***
На перевязку я отвезла его в пятницу. Вызвала такси, помогла спуститься по лестнице. Он опирался на костыль правой рукой, а левой держался за перила, и я шла на ступеньку ниже, на случай если оступится.
В поликлинике его приняли быстро. Я сидела в коридоре на пластиковом стуле, который скрипел при каждом движении, и листала телефон. Сообщений от Кристины не было. Это молчание пугало больше, чем слова.
Когда Виктор вышел, повязка была свежая, белая, аккуратная. Он шёл увереннее. Костыль ставил мягче.
– Врач сказал, через десять дней можно без костыля, – сказал он в такси.
– Хорошо.
– Тамара.
– Что?
– Ты каждый день будешь приезжать?
За окном мелькали дома, серые, одинаковые, с балконами, на которых сушилось бельё. Ноябрь, а бельё на балконах. Люди верят, что высохнет.
– Не каждый. Через день.
– Почему через?
– Потому что каждый день означает, что я переехала в твою жизнь. А я не переезжала. Я прихожу, кормлю, ухожу.
– Как сиделка.
– Как человек, который умеет варить суп.
Он отвернулся к окну. Я видела его профиль: острый нос, впалая щека, мочка уха, где когда-то был маленький шрам от серьги, которую он носил в двадцать лет, до того как мы познакомились. Шрам остался, серьга нет.
– Я хочу тебе кое-что сказать, – произнёс он, не поворачиваясь.
– Говори.
– Когда Кристина уехала, я два дня никому не звонил. Лежал и думал, кому позвонить. Перебирал имена. И каждый раз возвращался к твоему. Не потому что люблю. Потому что ты единственная, кто не задаст лишних вопросов и просто сделает.
Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Ногти коротко острижены, на указательном пальце заусенец, который я забыла срезать утром.
– Ты позвонил, потому что я удобная, – сказала я.
– Да.
– Спасибо за честность.
Он повернулся.
– Тамара, я не...
– Не надо, – перебила я. – Ты сказал правду. Я услышала. Этого достаточно.
Такси остановилось у его подъезда. Я помогла ему выйти, довела до двери, подождала, пока он откроет замок. Вошли. Квартира пахла тем же: одиночеством и чуть-чуть моим вчерашним бульоном, который ещё не выветрился.
На вешалке висела шапка. Помпон смотрел вниз.
Я размотала шарф, повесила на крючок. Крючок держался крепко. Мой шуруп.
***
Неделю я приезжала через день. Привозила еду, мыла посуду, один раз сходила в аптеку за мазью для колена. Виктор привыкал. Я тоже. И вот это «тоже» меня беспокоило.
В среду, когда я протирала стол, из-под книги выскользнул листок. Маленький, вырванный из блокнота, с почерком, который я не узнала. Мелкий, округлый, с завитушками на «д» и «у».
«Витя, позвони когда встанешь. Мне нужно забрать остальное. Кр.»
Кр. Кристина.
Записка лежала под книгой. Виктор мог забыть о ней. Мог оставить специально, чтобы я нашла. Мог не знать, что она там. Три варианта, и ни один не давал мне покоя.
Я положила записку обратно. Не сказала ему ни слова. Но вечером дома, когда мыла руки перед сном, посмотрела на свои ладони и подумала: я неделю варю суп, мою чужие тарелки, чиню крючки и вожу этого человека на перевязку. Он позвонил мне не из любви. Из удобства. Его жена написала, что я забираю её мужа. Его мать сказала мне правду, которую он не мог сказать сам.
А я что делаю?
Мыло пахло лавандой. Я купила его на распродаже в «Магните», три куска за сто двадцать рублей. Маленькая радость, которая помещается в ладонь. Вот так живут люди, которые семь лет одни: радуются мылу.
***
В четверг он позвонил сам.
– Я могу ходить без костыля, – сказал он. – По квартире. Медленно, но могу.
– Хорошо.
– Завтра мне не нужна помощь.
Я стояла в прихожей, одной рукой держала телефон, другой расстёгивала сапог. Пальцы замерли на молнии.
– Совсем не нужна?
– Кристина приезжает. Забрать вещи.
Молния на сапоге не поддавалась. Я дёрнула сильнее. Поддалась.
– Она возвращается?
– Нет. Приезжает забрать то, что осталось. Дня на два.
– Понятно.
– Тамара.
– Что?
– После того как она уедет, можно я тебе позвоню?
Я стянула сапог, поставила у стены. Рядом стоял второй, аккуратно, ровно, как я ставлю всегда. Два сапога рядом. Один без пары, если смотреть сверху, не отличить.
– Позвони, – сказала я.
И повесила трубку.
В коридоре было тихо. Часы на стене показывали без десяти одиннадцать. Почти то же время, когда он позвонил впервые, две недели назад. Круг. Я сняла второй сапог, поставила рядом с первым.
Отвёртка всё ещё лежала на кухонном столе. Красная, с крестовой головкой. Маленькая, лёгкая, ни к чему не пригодная в моей квартире, где все крючки держатся.
Но я не могла её вернуть. И не могла выбросить.
Я открыла ящик стола, тот, где лежат ножницы, скотч, старая квитанция за электричество и ключ от почтового ящика. Положила отвёртку внутрь. Закрыла.
А утром, собираясь на работу, обнаружила, что ящик не закрывается до конца. Отвёртка лежала поперёк, упираясь ручкой в стенку. Я могла переложить её иначе. Могла вытащить и положить на полку. Могла сделать что угодно.
Вместо этого я оставила ящик приоткрытым. Щель в два пальца, через которую было видно красную ручку.
И пошла на работу.
***
Лена сказала мне в обед:
– Ты знаешь, чем это кончится?
– Знаю.
– И всё равно?
– Лена, он не возвращается ко мне. Он просто не может дойти до кухни.
– Сегодня не может. А через месяц привыкнет, что ты кормишь. А через три начнёт оставлять ботинки в твоей прихожей.
– Ботинки у него свои.
– Тамара.
– Что?
– Ты слышишь себя? Ты говоришь «ботинки у него свои», как будто уже представила, где они будут стоять.
Я молчала. За окном регистратуры шёл дождь, мелкий, ноябрьский, и капли стекали по стеклу одинаковыми дорожками. Если долго смотреть, казалось, что они соревнуются.
– Я не знаю, кто прав, – сказала я. – Он, что позвонил мне, или я, что поехала. Или Кристина, что уехала. Или его мать, что позвонила. Все что-то сделали. Никто не спросил, как мне.
Лена убрала фольгу от бутерброда в карман. Посмотрела на меня долго, так, как смотрят, когда хотят сказать «ты дура», но любят слишком сильно.
– А как тебе? – спросила она.
Я подумала. Вспомнила крючок, который держится моим шурупом. Записку под книгой. Шапку с помпоном. Гул холодильника в чужой квартире и царапину на столе от ножа, который соскользнул, когда мы ещё были «мы».
– Мне так: я два часа в чужой квартире чувствую себя нужной. А двадцать два часа в своей чувствую, что это неправильно.
Лена кивнула. Ничего не сказала. И это было лучше любого совета.
Звонок в регистратуру прервал тишину. Следующий пациент. Направление к хирургу. Фамилия, имя, полис.
Я работала до конца смены, а вечером дома открыла ящик стола. Отвёртка лежала поперёк. Красная ручка, крестовая головка. Чужая вещь, которая не помещается в мою жизнь, но которую я не могу ни убрать, ни вернуть.
Телефон молчал. Кристина не писала. Виктор не звонил. Зинаида Павловна тоже. Только часы тикали на стене, и их стук был похож на вопрос, который никто из нас не решился задать вслух.
Навигация по рассказу:
Начало: Я жила одна 7 лет. Потом позвонил бывший муж и попросил о помощи Часть 2. Шапка