Ранее: был четверг, был звонок без определившегося номера, была гречка в тканевой сумке с заедающей молнией, была чужая кухня на Каширке с башней грязных тарелок, был алюминиевый костыль у дивана и детская шапка с помпоном на вешалке. И было сообщение от незнакомого номера: «Не приезжайте больше».
Я не ответила на сообщение. Не потому что испугалась. Потому что ответить означало бы вступить в разговор, а разговор предполагает, что обе стороны хотят услышать друг друга. Тот, кто пишет «не приезжайте», слушать не собирается.
Утром на работе я села за стойку регистратуры, включила компьютер, и экран привычно мигнул синим, прежде чем загрузиться. Очередь уже стояла. Первой была женщина лет шестидесяти в бордовом пальто, с направлением к ревматологу.
– К Петровой на вторник есть? – спросила она.
– На вторник нет. Есть четверг, девять тридцать.
– Четверг далеко.
Она сказала это так, будто четверг был не через два дня, а через два года. Я выписала талон и подумала: для неё четверг далеко, а для меня вчерашний вечер ещё не закончился.
Лена подошла в перерыве, принесла два бутерброда с сыром в фольге.
– Ну? Ездила?
– Ездила.
– И как он?
– Худой. Грязная посуда. Костыль.
Лена развернула фольгу, откусила бутерброд.
– А жена молодая?
– В Воронеже.
– Удобно.
Она сказала это коротко, и я поняла, что Лена уже всё решила. В её голове картина была простой: он бросил тебя, нашёл молодую, молодая оказалась не такой преданной, и теперь он ползёт обратно. Справедливость, которую Лена ждала семь лет.
Но справедливость не объясняла детскую шапку на вешалке.
***
Я не поехала на следующий день. И через день тоже. Сообщение лежало в телефоне, как камень в ботинке, и я открывала его каждый вечер, перечитывала три слова и закрывала.
На третий день позвонил Виктор.
– Ты не приедешь? – спросил он.
Голос был ровный. Без просьбы, без давления. Так спрашивают прогноз погоды.
– Мне написали с незнакомого номера. Попросили не приезжать.
Пауза. Я слышала, как он дышит. Тяжелее, чем обычно. Будто каждый вдох стоил усилия.
– Это Кристина, – сказал он.
– Я догадалась.
– Она ревнует.
– К чему? Я привезла гречку и помыла тарелки.
Он не ответил. Или ответил, но так тихо, что я не расслышала.
– Виктор, если она не хочет, я не буду.
– Она не хочет многого. Но не всё зависит от того, чего она хочет.
Я стояла у окна на кухне. Во дворе мальчишка лет семи катался на самокате, хотя было холодно и асфальт был мокрый. Его мать сидела на лавке, листала телефон и иногда поднимала голову.
– Сколько лет Даньке? – спросила я.
– Четыре.
– Шапка на вешалке, синяя с помпоном, его?
– Да.
– Он забыл?
– Кристина оставила. Она всегда оставляет одну его вещь, когда уезжает. Говорит, чтобы я помнил.
Я сжала телефон так, что пальцы побелели. Оставлять детскую вещь, чтобы человек помнил. Это не забота. Это привязка. Тонкая верёвочка, за которую можно дёрнуть в любой момент.
– Я приеду завтра, – сказала я. – Не ради тебя. Ради себя. Мне так спокойнее.
Он промолчал. И я повесила трубку.
***
На следующий день я приехала с супом. Куриный, с лапшой, в литровом контейнере. Поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открылась быстрее, чем в первый раз. Виктор стоял в тех же штанах с подвёрнутой штаниной, но в чистой футболке. Он переоделся. Для меня или для себя, я не знала, но заметила.
В квартире стало чище. Тарелки из раковины исчезли. На столе вместо пульта лежала книга, раскрытая посередине, корешком вверх.
– Ты убрался? – спросила я.
– Пока мог стоять на одной ноге.
Он сказал это без улыбки, но в голосе мелькнуло что-то похожее на усмешку. Я поставила контейнер на стол, открыла крышку. Пар поднялся, и кухня сразу запахла по-другому. Не одиночеством, а обедом.
Я разлила суп по тарелкам. Виктор сел, взял ложку. На этот раз ел быстрее. Руки не дрожали.
– Ты с Кристиной разговаривал после того сообщения? – спросила я.
– Разговаривал.
– И что она?
– Она сказала, что если ты будешь приезжать, она не вернётся.
Ложка остановилась в моей руке. Не замерла, а именно остановилась, как будто рука сама решила, что дальше опасно.
– Она тебя шантажирует, – сказала я.
– Она боится.
– Чего?
– Что ты окажешься лучше.
Я опустила ложку в тарелку. Суп уже остывал, и на поверхности собиралась плёнка, тонкая, как кожа на молоке.
– Я не соревнуюсь с ней, Виктор.
– Я знаю. Но она не знает.
Мы доели молча. Я вымыла тарелки. Он сидел за столом и смотрел, как я вытираю руки полотенцем. Полотенце было влажное, застиранное, с бледным рисунком в клетку, и когда я повесила его на крючок, оно съехало на пол. Я подняла, повесила снова. Оно снова съехало.
– Крючок разболтался, – сказал он.
– Давно?
– Давно. Руки не дошли.
Я открыла ящик под раковиной, нашла отвёртку. Крестовую, маленькую, с красной ручкой. Шуруп вошёл на полоборота, и крючок перестал шататься.
Виктор смотрел на мои руки с отвёрткой. И на его лице я увидела не благодарность. Стыд. Тот конкретный стыд, который появляется, когда человек понимает, что вещи, на которые у него «не дошли руки», другой человек чинит за пять секунд.
Я убрала отвёртку и застегнула куртку.
– Завтра привезу бульон. И бинты. Когда тебе перевязку?
– Послезавтра.
– Я отвезу.
– Тамара.
– Что?
– Почему ты это делаешь?
Я стояла в прихожей, рука на дверной ручке. За спиной, на вешалке, висела Данькина шапка. Помпон касался моего плеча.
– Потому что ты не можешь дойти до перевязки сам. Вот и всё.
Но это было не всё. И он знал. И я знала.
***
Вечером дома я достала из кармана куртки телефон и увидела два пропущенных. Оба с того же незнакомого номера. Кристина не оставила голосовых. Но через минуту пришло сообщение. На этот раз длиннее.
«Я знаю, что вы были сегодня. Вы думаете, вы добрая. Но вы забираете моего мужа. Я прошу вас последний раз».
Я положила телефон на стол экраном вниз. Как Виктор клал. И подумала: она написала «моего мужа». А семь лет назад он был моим.
На столе лежала отвёртка. Красная, с маленькой крестовой головкой. Я забрала её из его квартиры и не заметила. А может, заметила, но рука сделала сама. Ту самую вещь, которую он не чинил. Я увезла доказательство того, что была нужна. И пока я смотрела на эту отвёртку, телефон снова загорелся. Но на этот раз номер был другой. Номер, который я не видела пять лет. Номер матери Виктора, Зинаиды Павловны, которая после развода не сказала мне ни слова.
В третьей главе откроется правда о записке под книгой, и вы поймёте, что Кристина приехала не просто за вещами, а за ответом, которого боится сам Виктор. Вас ждёт напряжённая сцена в прихожей, где каждая деталь – от синей шапки до красной рукоятки отвёртки – станет немым аргументом в разговоре двух женщин. Раскроется истинная причина звонка матери и станет ясно, почему Тамара не может просто вернуть то, что нечаянно забрала, и почему ящик стола остаётся приоткрытым. Чтобы не пропустить уведомление о выходе следующей главы, нужно быть подписчиком: продолжение ждёт вас ровно в тот момент, когда замок наконец щёлкнет
Ранее в этом рассказе: