Ленке тоже не нравилась дача, ей нравилось дышать городским бензином. Ей нравилось городское небо, отражавшееся в витринах магазинов. Ей нравился шуршанье шин и цокот женских каблуков. И потому она жила в городе, с бабулей. Бабкой назвать любимую бабулю у Ленки язык не поворачивался.
Вера не отказывала внучке в свободе. Она ей верила - за Ленкой никакого паскудства не водилось. Ленка могла домой явиться и в девять, и в десять вечера, просто предупредив Веру о том, что задерживается. Бабушка Лену дожидалась, не спала. Лена кричала с порога, чтобы бабуля ставила чайник, мол, надо кое-что обсудить.
Чайник закипал. Чай заваривался. Домашнее печенье млело под полотенцем. Бабка Вера в чистеньком передничке и накрахмаленной косынке хозяйничала на кухне. Ленка плюхалась на табурет, на вывязанную Верой подушечку, демонстрировала бабушке вымытые руки и приступала к позднему ужину.
Болтовня у старой и юной, вы бы слышали, была легкой, современной, на равных. Бабка Вера за словом в карман не лезла, да и Лена не робела. Они могли хором, запросто, одинаково мыслить и даже говорить. Им было ужасно интересно. Доверительно. Стоит ли удивляться, что Ленка после таких бесед узнала про бабушку гораздо больше, чем родная мама.
А может, маме вовсе не интересно было знать о Вере? Возвела барьер, да и успокоилась. Бывает же и так, правда?
И все же один вопрос Лена очень долго не могла задать. Не решалась. Чувствовала - не время. Не надо. Незачем старые раны бередить.
В двадцать своих лет Лена, уже вполне взрослый человек, уже проживающий в другом шумном городе, уже окончивший «кАлледж», бывший техникум, сумбурно и с помпой переименованный в иностранное слово, уже подыскивающий работу, узнала, что бабуля помирает. Нужно срочно приехать попрощаться.
Лена бросила все свои дела и приехала.
Бабушка лежала в своей комнатушке, заставленной старой мебелью: шкаф трехстворчатый, кровать с шариками и периной, сундук у кровати, всю жизнь она жила в этой обстановке. И умирала теперь в этой обстановке.
Молодой батюшка, вытребованный бабушкой (правда, сначала на нее нашел каприз - понадобился ей прям пастор), завершил каждение и сказал: можно.
Лена вошла к бабушке и пробыла у нее около часа. Потом вернулась с белым лицом, внимательно посмотрела на родителей и пригласила их. Через пять минут баба Вера ушла в иной мир. Ушла спокойно. С ясным лицом. Клюка ее аккуратно покоилась в углу и не казалась клюкой - обычная палочка для очень пожилых людей. Ведь баба Вера была очень пожилым человеком. Просто она любила жизнь.
Ну, наконец-то родители обрели полную свободу! Не думая, выкинули из квартиры всю Верину обстановку, пощадив только сундук. Увезли его на дачу. Ольга Александровна даже не открывала его, мол, потом, на месте разберется. Да так и не разобралась - сундук стоял в чулане тридцать лет!
За все эти годы характер Ольги испортился. Она вдруг стала сварливой и ленивой. Дома вечный бардак, на столе свалены кучей тарелки, чашки... Крошки хлебные. На даче ей разонравилось находиться - укатила в город, плотно засела около телефона и целыми днями молола языком. Юрик не потерял своей улыбчивости и ровного нрава. Он, наоборот, привязался всей душой к озеру, к лесу, к огороду. Ему в деревне было так хорошо, что еле пенсии дождался - так и жил в доме, очень редко приезжая в город.
Лена, наоборот, смягчилась, успокоилась. Терпела мамины чудачества с юмором, хоть и часто ругала её за толстый слой сливочного масла на бутерброде, за любовь к таблеткам всякого рода и за отсутствие желания пройти полное обследование в поликлинике.
Иногда мать и дочь ссорились из-за порядка в квартире. Ленка стала ужасной чистоплюйкой, и материнское неряшество её ужасно раздражало. Однажды у Лены непроизвольно вырвалось:
- Правильно бабушка Вера тебя гоняла, знала ведь, какая ты лентяйка!
Ольга Александовна обиделась и не разговаривала с дочерью целую неделю. А потом у них все пошло по старому. Ленка любила мать. А мать любила Ленку. Иногда они даже на дачу вместе ехали - папу проведать и картошку ему помочь посадить.
И вот, в один из весенних дней, когда особенно сладко поют соловьи, а по макушкам деревьев стелется нежное зеленое покрывало, Лена решила навести порядок в доме: разобрать шкафы на веранде, привести в порядок чердак и чулан.
И наткнулась на бабкин сундук. Открыла с трудом, хоть замочек на нем не был сложным - пимпочку нажми да и все. Но «пимпочка» заржавела - пришлось приложить усилия.
Какое счастье, что все вещи в сундуке были переложены настоящим советским нафталином, и современная, нежная и избалованная моль, просто помирала, не успев даже как следует обустроиться в уютном гнездышке.
Конечно, многие вещи испортились. Особенно жалко было роскошный свадебный наряд Веры, сшитый вручную, изукрашенный, с искусной вышивкой. Рубаха пришла в полную негодность, и юбка - тоже. Зато запаски к юбке и украшения: бусы, монисто, бисерные ленты были в полном порядке.
Отрезы ткани слежались. Пропала сумма денег, еще советских, обесценилась. Но зато золотые кольца с чеканкой в маленькой самодельной шкатулке прекрасно себя чувствовали. Документы. Письма. Бумаги, метрики - распались на клочки. Был человек с богатой историей - и нет человека.
На дне сундука чудом сохранились самые дорогие, наверное, реликвии, пять крестильных рубашек. Пять белых младенческих сорочек. Пять!
Лена еле-еле сдержалась. Прошла в комнату. Со звенящим спокойствием обратилась к матери:
- Что хранится в бабушкином сундуке?
Мать замешкалась. Отец встревожился.
- Да ничего. Всякий хлам. Я уже и не помню.
Лена протянула родителям сверток. Пять младенческих рубашек.
- ЭТО ты называешь хламом? Вот ЭТО для тебя - хлам?
**
В тридцатом году Вера, самая красивая девица из затерянного гуцульского села, стала невестой русского парня. Так получилось. Советская власть раскрасила дальние уголки польской шляхты в кумачовые цвета и объявила равенство и братство. Стала Гуцульская сторона Чехословацкой республикой. Даже школы для босоногой голытьбы отстроили, назвав их гражданами, обладающими не только обязанностями, но и правами.
Люди переглянулись, вздохнули и продолжили жить-поживать. Они всегда так жили. Сами по себе. И османы, и поляки над ними, и австрияки, толку? Те - сами по себе. Эти - сами по себе. Костелы стоят. Храмы русские стоят. Горы стоят. Овцы пасутся. Гуцулы в трембиты дудят.
Вера никогда не ждала никакой лучезарной судьбы. Красивая-то красивая, но бедна, как церковная мышь, хоть пастор и предсказал ей хорошее будущее.
- Глаза ангельские, верной работницей будет мужу своему.
Верина мать, Марийка, дурная, многодетная, суетная, невесть что себе возомнила и отчего-то подумала, что пастор - ясновидящий колдун, и точно угадал - у Веры в женихах паны будут.
Она долго еще трещала по селу, что Вера поцелована Богом в лоб и что Вера всю многострадальную семью Марийки озолотит.
А вон как вышло - всех сровняли и подстригли, что газон у костела.
Вера ни о чем таком и не думала. Некогда ей было думать: нужно было пасти теляток, поить их, кормить, зарабатывать грошики на братишек и сестер. Ножки у Веры босы, но любой гуцул, завидев Верины ножки, начинает дуреть и путать слова приветствия. Ей ли жениха не выбрать? Ха-ха! Да за Верой любой пойдет! Богачей нынче нет. Теперь кто умнее, тот и пан!
Ну пан, не пан, а жених для Веры сыскался. Молодой. Красивый. Русский. Он как увидел Веру под горой Говерла, у Тисы, среди зеленых трав и синего неба, так и языка лишился.
Свадьбу играли шумную. Гудели трембиты. Рыдали скрипки. Ели банош, щедро заправленный хрусткими шкварками, и славили молодых. Марийка скакала, как двухлетняя коза, показывала фигу непонятно кому и твердила: «А я говорила! Вот пан, всем панам пан!»
Жених Саша хмурил брови и урезонивал тещу:
- Панов, тетенька, больше нет! Запомните это, тетенька!
Муж и жена прожили семь медовых дней на просторах Гуцульщины, вдоволь надышались воздухом мирных покуда земель и отбыли из села в Советскую Россию. Муж Веры был офицером-пограничником, вот и перевели его на другие границы, восточнее родины Веры.
А она и слезы не пролила - где милый, там и дом родной. Хоть и сложно назвать домом хатки и конурки очередной заставы, так ведь руки на что? Голова на что? Веселостью и выдумкой Вера обижена не была, везде, где мужу выделяли квартиру, у Верушки порядок и уют. И домишко побелен, и окошечки сияют, и даже подкрашены столбики на крылечке.
Вера на выдумки неистощима. На летней кухоньке у нее пыхтит кушанье. В доме пахнет березовым листом или полынью. Чистенькие сорочки сложены стопкой в сундуке, когда Вера сушит белье - непонятно. Жена офицера - нельзя офицера позорить бельевой веревкой с казенными галифе. Саша так и не догадался, как Верушка умудряется все это делать.
- Как, Вера? - иногда спросит.
А как крошечка-хаврошечка. В ушко коровки влезет, в другое вылезет. И каравай на столе уже! - Вера смеется, Саша смеется, и им хорошо.
Вера по Саше скучала. Но не сильно. Деточки покатились горошком. Ядреные, здоровые, в отца. Сначала - мальчики, трое. Да две девчонки, красюхи, близнецы. Рожала их сама, без врачей. Здоровая была. И крестила их сама, тайно. Мало ли что Саша сказал. Мало ли, что нельзя, и Бога нет. Солнце есть, и Бог есть. Пусть детки крещеные будут. Пусть под защитой будут.
И вот таким богатым составом (да у вас целое отделение, товарищ комбриг) двинули супруги на новое место службы, в Брест, в крепость!
Ну, жены комсостава были девушками идейными, энергичными. Детей - в сад, в школу. Маму - в кружок народных песен.
- У нас жены так просто не сидят, у нас все делом заняты, - трещала милая женщина, маленькая и худенькая, как девочка, - а вы такая красивая, вам или солировать, или панночку играть.
- Какую панночку? - удивилась Вера, про себя досадуя, что с этими беседами не успевает обиходить новое жилье.
- Как, вы не читали Гоголя?
- Читала, читала, - спешно закивала смущенная Вера, - согласна на панночку! Разрешите осмотреть квартиру и разложить вещи?
Автор: Анна Лебедева