В начале июня 1941 года Саша отправил Веру с детьми к матери в Кириши, маленький городок Ленинградской области. В отпуск. Почему-то приказал взять все необходимое, золото, деньги, зимние вещи. Багаж собран был внушительный. Сундука не хватило.
- Саша, не понимаю, к чему такая спешка? - вопрос был формален и глуп. Вера тоже глухой не была - ходили упорные слухи про нападение Германии, про многочисленные провокации, про грядущую войну. Слухи немедленно пресекались, объявлялись паническими. За это могли сурово наказать.
Но опасность стояла в воздухе плотной завесой. Саша под предлогом отпуска буквально выпихнул жену и детей из крепости. И жена подчинилась ему. Она была хорошей женой и никогда не спорила с мужем. На вокзале прощались недолго. Саша расцеловал мальчишек, девчонок своих, почему-то прижимался губами к макушкам своих деток, а потом, вдруг совсем неправильно, забыв про приличия, впился в Верины губы, как молодой. Как в медовую неделю на Гуцульщине.
Вера поняла сердцем - больше она никогда не увидит Сашу на этом свете. Так вот дрогнуло где-то под сердцем, да и застыло занозой. Навсегда.
Мать Саши, тетя Фая, жила в уютном домике на окраине. Домик маленький, крепенький, вишневым садом окружен. Вишни кислые, дикие, но цвели красиво, летним снегом заметая двор.
А то, что кислые, так ерунда! Был бы сахар, остальное решаемо. Тетя Фая варила из вишен дивное варенье, а как внуки появились - сушила ягоды наволочками. Помнится, в каких-то из отпускных недель Вера научила свекровь вино вишневое делать. Так теперь и в магазин отпала бегать всякая охота. Пьешь такое вино - ну напиток богов. Легко, сладко, свежо. А на ноги не встать. Что такое? Голова ясная, трезвая, веселая, а ноги пропали. Смеху было! Напоила маму Вера!
А какие вареники из той вишни получались?
- Ой, мамо, глянь, какая красота! - щебечет Вера. - Вишенка к вишенке, вареничек аккуратный, глядеть приятно! До чего хорошенькие вишни!
А что кислые - ни слова. Зато ароматные, и в саду от них красно, что на Первомай! Нарядно!
Мать внукам обрадовалась. Не знает, куда их усадить, чем угостить. А на Веру не смотрит. Боится смотреть. Чувствует что-то, а сказать не смеет, запечатала уста на семь замков, чтобы не навлечь беду.
Не хотела, да беда не особо спрашивает - хотят её иль не хотят. Беда вламывается к человеку без спроса, бешеной свиньёй! Война. И первой война пришла на границу. На ту, где сейчас Саша служил. И крепость полыхала в жестоких боях. Крепок орешек, не получилось его красиво взять - зубки ломались у Гитлера! Но тетя Фая уже выла в глубине сада:
- Сон! Сон мне привиделся! Нету Сашеньки! Нету!
Вера хотела ударить свекровку за такую крамолу, но не смогла. Материнское сердце - вещун, не обманет. Упала рядом с мамой. Обняла её.
- Не верь снам, мамо. Дурные сны. Врут, врут, врут!
- Не буду, не буду, дочка, не буду! - сказала.
Поднялась, разогнулась. Улыбнулась чему-то своему.
- Вот и хорошо, мамо. Вот и славно. Надо картошку полоть. Пойдем. Скоро ведь некогда будет - слышала? Всех на окопы, на работы мобилизуют. Враг прет и прет, ой, что же такое, что же такое! Пойдем, пойдем. Деткам надо запасать еду!
А Фая улыбнулась, слезы вытерла и пошла. Славно они в тот день поработали! Хороший год, урожайный! Вера слезы лить не смеет. Вера горе свое глубоко запрятала - у нее дети на руках, мамо на руках, кровь, частичка, плоть от плоти Сашиной. Вера все это сохранит, обязательно!
Война пришла и в их город. Вломилась нагло, как к себе домой, с засученными рукавами, белокурая, голубоглазая, крепкозадая. Толкнула сапогом дверь, поигрывая на губной гармошке, веселая и безжалостная ко всем, мужчинам и женщинам, старикам и старухам, к детям, ко всем, кто не ариец, кто унтерменш, кто недостоин жить на планете. Зашла и, не выпуская из окровавленных пальцев гармошки, начала убивать, резать, жечь, топтать, уничтожать.
Кириши были полностью разрушены. Людей здесь не осталось. Никого.
Веры не было дома - рыскала по пепелищам, по уцелевшим огородам, выкапывала из-под снега мерзлый картофель, чтобы накормить детей и мать. Они голодали, дети и мать. Жили в землянке, служившей им одновременно бомбоубежищем. Эвакуироваться не успели. Боялись - жалко было оставлять накопленный к зиме провиант. Да и куда бежать из оккупированного поселка. Только прятаться. На месте сада зияла воронка. Домик разбомбили. Вера придумала буржуйку в яме, служившей хранилищем для картошки и прочей снеди. Но все кончалось, а на дворе воеводил жестокий февраль 1942 года. Страшная зима была. Ой, страшная. Вот и промышляла Вера по пепелищам, охотилась, добывала хоть что-нибудь. Даже радовалась, что получалось иногда что-нибудь добыть.
Ахнул взрыв совсем недалеко. И в заледеневшем сердце отпечатались ледяные буквы - конец.
Вера летела к землянке птицей. Увидела развороченную яму. А в ней...
- Вырви мне глаза, Господи, чтобы не видеть их! Убей меня Господи, чтобы не чувствовать, чтобы не слышать! Господи!
И только сундук свадебный с богатствами был целехонек. Даже не царапнуло его. Вера в беспамятстве вытащила сундук на ровное место. А потом, в беспамятстве, трое суток искала мать и детей. По частям, по фрагментам, чтобы похоронить по-человечески все, что осталось у нее. Ни фотокарточек. Ничего. Рубашки крестильные, нежные, сшитые любящими руками. Все.
С тех пор Вера потеряла себя. К сорок пятому году никто бы не признал ясноглазую Веру в серой, скандальной, злой старухе, похожей на бабу Ягу. А еще в Вериных ушах постоянно гудело и жужжало что-то. Ей казалось, что она давно сошла с ума.
А в сорок шестом году, когда Вера, приделав к сундуку колесики да оглобли, тащилась с этим сундуком куда глаза глядят, привелось завернуть к монастырю, переделанному под детский дом.
Вера уселась под каким-то деревом и начала посасывать горбушку, запивая водой. Она не чувствовала вкуса и запаха. Она мало обращала внимание на гул в ушах. Ей было все равно. Все равно, что есть, все равно, куда идти. На дворе уже бушевала весна, её постоянно подвозили с этим сундуком, сочувственно поглядывая на старое, измученное женское лицо.
Последний шофер нарочно, наверное, высадил Веру возле этого монастыря.
Двор с порушенной оградой был зелен и прекрасен. И по двору бегали, ползали, скакали дети. Кто-то превесело скакал на одной ноге, потому что второй не было. Кто-то махал обрубками рук и нисколько от этого не унывал.
Нянечки, молоденькие и усталые, покрикивали на детей.
- Тихий час! Тихий час!
Но дети не слушали их, дети играли в свои игры и не желали спать.
Между тем нянечки выволакивали во двор, под сень деревьев, кроватки. А в кроватках спали совсем малыши. Карапузики!
- Всем марш на тихий час! - шикали няньки и воспитательницы на взросленьких. И взросленькие капризничали: почему мелким можно спать на улице? А им надо спать в тесных и сырых кельях?
Но капризничали шепотом. Не будили «мелких».
В кроватке сопел малюсенький человечек. Тень от ресниц падала на щечки. Человечку от роду годик, наверное. А если он тут, значит, никого у человечка нет!
- Гражданка, вы чего здесь? - строго спросила воспитательница у Веры, прильнувшей взглядом к кроватке с младенцем.
- Работу ищу.
- Образование?
- Жена офицера! - вдруг брякнула Вера.
- Жена или мать?
- Жена. Это я себя просто в порядок не привела. А вот как приведу...
- Не важно, - сказала воспитательница, - образование педагогическое нужно.
- У меня самое педагогическое образование. У меня пятеро детей. Было! - скороговоркой затрещала Вера.
- Хорошо, пройдемте к директору. Рук нам не хватает. И педагогов не хватает. Зашиваемся, - устало выдохнула воспитательница.
- Это мальчик? - кивнула на младенца Вера.
- Девочка. Полтора годика. Отец погиб, мать умерла от дистрофии. Лечим, лечим, никак не вытянем - слабенькая, хоть и эвакуировалась мама, и питались относительно нормально. Дистрофия догонит и в мирной жизни.
В Вериных ушах жужжало. И впервые жужжанье казалось более настырным и вредным даже. Она подняла голову - пчелы деловито копошились в белых лепестках цветов. Цветов на старой вишне.
- Она плодоносит?
Испачканный соком травы мальчуган ответил:
- Ага. Но ягоды кислющие!
- Я умею делать их сладкими, как мед, - вдруг улыбнулась Вера.
**
В сорок седьмом году Вера приехала в заводской город на постоянную работу по распределению. Монастырский детдом расформировали. Веру направили в интернат Бокситогорского района. Здесь обещали жилье и хорошую зарплату. Опять же, для дочки Оленьки - место в яслях. Замечательно. При матери будет.
- Понимаете, нужно, чтобы калорийность блюд не уступала довоенным нормам, - директор интерната пытливо вглядывался в лицо Веры, - мы стараемся, государство старается, но дети часто просят по три порции, пока туговато, страну поднимать надо, понимаете?
- Я все умею. Я вас не подведу, - твердо ответила Вера, - я очень хорошо справлялась с этим на прежнем месте работы.
- Девочка ваша? Сирота? Удочерили?
- Удочерила. Только прошу вас об одном - не рассказывайте об этом никому.
- А ваши дети, родные, погибли?
Вера кивнула головой.
- Где они похоронены? Могилы есть? - в голосе директора чувствовалось что-то болезненное, личное.
- Нечего было хоронить. И могилы нет. Там завод теперь строят. Новый.
Директору стоило немалых сил сдержаться.
- Вот и у моих нет могилы.
- Не надо плакать. Слезами горю не помочь, - твердо ответила Вера.
Она так и осталась замкнутой и строгой. Редко улыбалась. Но сундук вечно таскала за собой. И в интернате он был. И в бараке, и в коммуналке. И потом, когда Вере дали чудесную квартиру в сталинке, этот сундук жил с ней как член семьи.
Оля о том, что была удочерена Верой, так и не узнала. Зато Елена узнала об этом в последние мгновения Вериной жизни.
- Ты, мама, обвиняла бабушку в черствости. Обиду всю жизнь держала. Не могла Алешу ей простить. А она не равнодушием страдала, она просто научилась горе внутри себя закапывать. Она тоже знала, что такое горе. Зря ты...
Ольга Александровна ничего на это не ответила. Ей нечего было сказать. Так иногда случается в отношениях матерей и детей.
Автор: Анна Лебедева
---
---
Бабушка по полной предоплате. Прайс-лист для родного сына
— Мам, мы только сумки занесем, у нас регистрация на рейс через три часа.
Игорь втолкнул в узкий коридор два пухлых чемодана. За чемоданами в квартиру втиснулись десятилетний Максим и восьмилетняя Света. Нина Петровна замерла. В руках она держала влажное кухонное полотенце. Капли воды с ткани медленно падали на старый линолеум.
Сын суетился. Его жена стояла на лестничной клетке. Она нервно смотрела на экран смартфона.
— Мы на три недели, - бросил Игорь. Он старательно смотрел поверх головы матери. - Деньги на мороженое я Максу перевел. Все, мы побежали.
Хлопнула дверь. Щелкнул замок. Нина Петровна осталась одна. Двое детей, гора багажа и запах чужого дорогого парфюма в прихожей.
В квартире повисла тяжелая тишина. Старые настенные часы отмеряли секунды. Тик. Так. Нина Петровна посмотрела на внуков. Максим стягивал кроссовки. Он наступал на пятку левого ботинка правым носком. Света молча разглядывала отклеившийся край обоев у выключателя.
На кухонном столе лежала открытая книга. Рядом стояла чашка остывшего ромашкового чая. Белая керамическая чашка с отколотой ручкой - ее любимая. Чуть дальше лежал толстый блокнот в коленкоровой обложке. Сюда она вносила свои траты и кулинарные рецепты.
Она ждала этого лета. Лета только для себя. У нее были четкие планы. Поездка на дачу к школьной подруге. Долгие вечера на деревянной веранде. Спокойный сон без утреннего будильника. Теперь эти планы разбились о два пластиковых чемодана в коридоре. . .
. . . дочитать >>