Глава 9 Дневник Доктора Песцова
Рейган чувствовал себя паршиво, но держался.
Галя влила в него отвар из корня девясила, добавив несколько капель настойки элеутерококка. Пот со лба вытирали каждые полчаса, но тело горело, а мысли путались, как провода в старом распределительном щитке. Однако когда в ворота постучали — условным, долговским стуком, — командир поднялся сам. Оттолкнул руку Гали, которая пыталась удержать его, и пошёл.
— Я в порядке, — бросил он на ходу. — Приведите его в подвал. И Шефа с Дантистом позовите. Меткий пусть за пультом сидит.
Галя не стала спорить. Она проводила Рейгана взглядом, развернулась и ушла в свою комнату-лабораторию.
Там, заставленную банками и склянками, её уже ждал спутниковый телефон — старая, потрёпанная трубка, которую Рейган разрешал использовать только в крайних случаях. Сейчас, казалось, наступил именно такой.
Галя набрала номер. Длинный, с какими-то кодами и переадресациями. Гудок. Ещё один.
— Слушаю, — раздался в трубке сухой, академический голос.
— Дмитрий Сергеевич? Это Галя, с базы «Долг». Вы меня помните?
— Санитарка? Которая просила молитвенник на прошлой неделе?
— Она самая, — Галя поморщилась — она просила методичку, а не молитвенник, но Ребров всегда был странным. — У нас проблема. Люди слегли после возвращения с болот Чернобога. Температура, жар, спутанное сознание. Я взяла мазки, но у меня нет оборудования. Можете приехать?
Ребров молчал несколько секунд. Потом заговорил — медленно, взвешивая каждое слово:
— Чернобог? Это старая зона. Там после первого Выброса остались «спящие» аномалии. Не биологического, а... информационного поля. Симптомы — температура, галлюцинации, потеря координации?
— Да. И слабость. Рейган еле стоит.
— Это не лихорадка, Галя. Это пси-резонанс. Болота Чернобога — место силы. Или, точнее, места памяти. Если ваш командир и бойцы подхватили что-то там, это не вирус. Это отражение.
— Чего отражение? — не поняла Галя.
— Зоны. Её... настроения. Я выезжаю. Буду через шесть часов. Ничего не вводите им без меня. Поняли?
— Поняла.
Связь оборвалась.
Галя опустила трубку, посмотрела на пробирки с анализами Рейгана и двоих бойцов. Жидкость в них была мутной, с какими-то странными, переливающимися хлопьями.
Она никогда такого не видела.
В подвале штабного ангара было сыро и холодно. Лампы дневного света вырывали из темноты бетонный пол, голые стены и единственный стул, на котором сидел Доктор.
Его связали по рукам и ногам пластиковыми стяжками — не больно, но надёжно. Белый халат превратился в грязное, прожжённое тряпьё. Треснутая маска с нарисованной улыбкой валялась на полу — сорвали ещё при входе.
Из-под маски выглядывало лицо. Обычное лицо. Уставшее, землисто-бледное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Ему было за пятьдесят, может, ближе к шестидесяти. Лысина, седая щетина, мешки под глазами. Ничего демонического. Ничего безумного.
Он смотрел на Рейгана спокойно, даже с каким-то любопытством.
— Вы плохо выглядите, командир, — сказал Доктор. Голос его был слабым, хриплым, но ровным.
— Заткнись, — ответил Рейган. Он сел напротив, положив на стол «Грозу». Жест был демонстративным: я вооружён, я здесь хозяин.
Я стоял у стены, скрестив руки на груди. Шеф — у двери, молчаливый, как каменное изваяние.
Надо признаться: я боялся этого момента. Не потому, что Доктор мог напасть — связанный, безоружный, он выглядел жалко. А потому, что я не знал, что увижу в его глазах. Безумие? Раскаяние? Или пустоту?
Когда мы вели его по коридору, я смотрел на его руки. Хирургические руки — длинные пальцы, чистая кожа, никаких татуировок или шрамов. Такими руками держат скальпель. Такими руками режут. Я знаю, потому что сам врач. Разница только в том, что я лечил зубы. А он — души.
— Фамилия, имя, звание, — начал Рейган.
— Песцов. Пётр Алексеевич. Доктор медицинских наук, нейрохирург, — голос Доктора не дрогнул. — Бывший сотрудник института имени Бурденко. Текущий род занятий — директор «Санатория». Как видите, безработный.
— Ты кого в «Санатории» резал, Пётр Алексеевич?
— Лечил, — поправил Доктор. — Я пытался создать лекарство. От страха, от боли, от уязвимости. Человек слишком хрупок для Зоны. Ломается, как спичка. Я хотел сделать его... крепче. Выносливее. Бессмертнее.
Он замолчал, склонил голову набок — так смотрят на пациента перед сложной операцией.
Я поймал себя на мысли, что слушаю его как пациента. Оцениваю: связность речи, реакцию на вопросы, жестикуляцию. Но здесь не было клинической картины безумия. Доктор говорил ровно, логично. Слишком логично для человека, которого мы считали монстром.
— Знаете, командир, я оперировал мозг двадцать лет. Вынимал опухоли, сращивал сосуды, удалял гематомы. И каждый раз, когда я видел серое вещество — живое, пульсирующее, — я думал: это же просто мясо. Очень сложно организованное, но мясо. А сознание? Душа? Где они прячутся?
— Чтобы ответить на этот вопрос, я пришёл в Зону. Здесь я нашёл ответ.
— И какой же? — спросил я. И не узнал свой голос — хриплый, с надрывом. Я не заметил, как подался вперёд.
Доктор посмотрел на меня. Долгим, изучающим взглядом. Словно ставил диагноз.
— Сознание не в мозге, Дантист. Оно в между. В паузах между нейронами, в электрических разрядах, которые не имеют материального носителя. Зона — это такой же космос «между». Она говорит не с телом. Она говорит с тем, что между клетками.
— Она говорила со мной. Шептала, показывала. Я видел, как перестраиваются молекулы «красной ртути». Видел, как они создают новые связи — там, где их не должно быть. Это не химия. Это... язык.
— Бред, — Рейган стукнул кулаком по столу. — Ты сумасшедший старый хрыч. Зона — это радиация и аномалии. А ты — мясник, который резал живых людей, прикрываясь наукой.
— Вы так думаете? — Доктор усмехнулся. — А почему тогда ваши люди, командир, слегли после болот Чернобога? Почему у них температура и галлюцинации? Я скажу вам. Потому что болота помнят. Они хранят крики тех, кто там утонул, сгорел, сошёл с ума. И эта память — зараза. Она передаётся через воздух, через воду, через страх.
Рейган побледнел. Не от страха — от понимания, что Доктор каким-то образом знает о болезни.
— Откуда ты... — начал он.
— Я слушаю Зону, командир. А она слушает всех.
Я слушал и не верил своим ушам. Не потому, что Доктор врал — потому что он звучал убедительно. Слишком убедительно для безумца.
Врач во мне включал тревожные сигналы: мания величия, систематизированный бред, возможно, паранойя. Но другой я — тот, кто прошёл через «Санаторий», кто видел колбы с гибридами и «цветущие провода», — тот я понимал: в его словах есть система. Уродливая, страшная, но система.
Я вспомнил лабораторию. Аномалии, похожие на рубцовую ткань. Существо с тремя парами глаз. И Багульника, который смотрел на нас сквозь мутацию человеческими глазами. Доктор не выдумывал Зону. Он действительно с ней говорил.
— Вы хотите сказать, — осторожно начал я, — что Зона дала вам рецепт «красной ртути»?
— Не рецепт. Подсказку. Я увидел, как перестраиваются связи в мозгу умирающего сталкера — под воздействием аномалии. Нейроны не разрушались. Они... перекодировались. Становились чем-то другим. Проводниками.
— Я повторил этот процесс. Не сразу, много ошибок. Первые пациенты умирали или сходили с ума. Но я учился. И нашёл формулу. «Красная ртуть» — это катализатор. Она заставляет нервную систему стать пластичной, открытой для новой информации.
— Для какой информации? — спросил я.
— Для воли Зоны, — тихо ответил Доктор. — Для того, что она хочет нам сказать. Но я... я перехватил сигнал. Я не стал ждать, пока Зона создаст своих «пророков». Я решил создать их сам.
— Универсальных солдат, — подал голос Шеф. Он не спрашивал — он констатировал.
— Сначала — да. Идеальных бойцов, которые не чувствуют страха, боли, усталости. Которые подчиняются приказу, как машины. Я думал, что это поможет людям выжить в Зоне.
— А потом?
Я задал этот вопрос почти шёпотом. Потому что боялся ответа. Не как врач — как человек, который видел результаты его экспериментов.
Доктор замолчал. Надолго. Потом посмотрел на свои связанные руки.
— А потом я понял, что результат важнее метода. Оправдание важнее средства. Я стал отбирать у людей их волю не потому, что это было необходимо. А потому, что это было интересно. Как разрезать живое мясо, чтобы посмотреть, как оно соберётся заново.
— «Ассистенты» — это была уже не защита. Это была армия. Моя армия. Я хотел расширить «Санаторий», подчинить себе другие базы. Создать новую фракцию. Фракцию тех, кто слышит Зону.
— Ты хотел стать богом, — сказал Рейган.
— Нет. Я хотел стать голосом. Проводником. Тем, кто переведёт волю Зоны на человеческий язык.
— И ты выбрал для этого пытки и смерть? — я шагнул вперёд, сам не заметив как. Пальцы сжались в кулаки. — Багульника? Его сестру? Моих друзей?
Гнев захлестнул меня — горячий, иррациональный. Я знал, что Доктора взяли живым для допроса. Знал, что нельзя его бить. Но внутри всё кипело. Перед глазами стояло лицо Багульника — изуродованное, но живое. И Аня, которая только вчера начала говорить нормально. И Шеф, до сих пор сжимающий «Вепрь» так, что костяшки белеют.
Я сделал шаг назад. Заставил себя.
Доктор медленно поднял глаза. В них не было раскаяния. Только усталость.
— Я выбрал это, Дантист, потому что Зона жестока. И если я хотел говорить с ней на одном языке, я должен был стать таким же жестоким. Вы не понимаете. Вы все не понимаете. Вы боретесь с симптомами. А я пытался вылечить причину.
— Какую причину? — прошептал я.
— Человеческую хрупкость, — ответил Доктор. — Мы ломаемся. Мы плачем. Мы боимся. Мы умираем. Зона не умирает. Я хотел сделать нас такими, как она.
И в этот момент я понял. Он не сумасшедший. Он — идеалист. Самый страшный вид безумца. Тот, кто верит, что творит добро, убивая. Тот, кто оправдывает пытки высшей целью.
Я видел таких в своей практике. Не в Зоне — на «большой земле». Родители, которые «лечили» детей голодом. Врачи, которые «спасали» пациентов ампутациями. Все они говорили красивые слова. Все они верили в свою правоту.
Доктор Песцов был одним из них. Только его инструментом была не диета и не скальпель. А «красная ртуть». И масштаб — не одна жизнь, а целая Зона.
Рейган поднялся. Ему стало дурно — перед глазами поплыли чёрные круги. Он опёрся на стол, переждал.
— Достаточно, — сказал он. — Допросили. Палач, маньяк и безумец. Уведите его.
— Вы не поняли, командир, — тихо сказал Доктор, когда Шеф и я взяли его за плечи. — Вы не можете меня убить. Я теперь — часть ваших людей. Часть этой базы. Та зараза, что пришла с болот? Это я. Или не я. Но она здесь. И она будет расти.
Его слова упали в тишину, как камни в колодец. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Не от сквозняка — от понимания. Он верил в то, что говорил. А это значит, что он не врал.
— Заткнись, — Рейган с трудом выдохнул, его качнуло. — В камеру его. Под замок.
Мы вывели Доктора в коридор. Я шёл с правой стороны, сжимая его плечо. Пальцы чувствовали кости — острые, худые. Он почти не сопротивлялся, только волочил ноги, как старый, больной человек.
— Дантист, — вдруг сказал он, не поворачивая головы. — Вы хороший врач. Не будьте как я. Не ищите правду там, где её нет.
— Откуда вы знаете, где её нет? — ответил я.
Он промолчал. Только усмехнулся — тихо, беззлобно.
Галя ждала в коридоре. Когда Доктора провели мимо, она не смотрела на него — смотрела на пробирки в своих руках. Жидкость в них больше не была мутной. Она стала прозрачной.
Но на дне каждой плавали крошечные, алые кристаллы.
— Дмитрий Сергеевич, — прошептала она в пустоту, — приезжайте скорее. У нас беда.
Ребров не ответил — связь оборвалась.
А где-то в подвале базы, в бетонной камере без окон, Доктор Песцов сидел на голом полу и улыбался.
«Зона, — подумал он, — я сделал всё, что мог. Теперь слово за тобой».
И Зона ответила — далёким, едва слышным гулом, от которого задрожали стены.
Выброс приближался.
Продолжение следует...
понравилась история, ставь пальцы вверх и подписывайся на канал!
Поддержка донатами приветствуется, автор будет рад.
на сбер 4276 1609 2987 5111