Школа искусств – трехэтажное здание с колоннами, величественное в своей парадности – школа фасадом выходила на площадь, а обратной своей стороною – в старый парк, к пруду. Зимой дети разгребали свежевыпавший снежок, протирали ладошкой лед, и появлялась природная « секретка» – под толстым стеклом льда – замершая ряска, пузырьки воздуха, а то и лягушка.
В смеркающемся воздухе горели над прудом окна школы, и тянуло – точно сквозняком – музыкой. Звуки просачивались, струились… Скрипка, фортепиано, гитара…
В самой школе для посвященных царил – труд, а для непосвященных – сказка. Сбегали по парадной лестнице юные балерины с точеными ножками, в сумраке коридоров стены расцветали яркими картинами начинающих художников.
Театральному отделению, студийцам, был отдан главный зал. Сцена – их жизнь, и ребятам предстояло привыкнуть к этой новой жизни. Все здесь – и малыши, и старшие – ходили в черном. Черные водолазки, лосины… Так поставила Марина Юльевна, которая вела отделение. Ничто не должно было отвлекать студийцев от репетиций.
Сама Марина Юльевна, грузная, на сцену старалась не подниматься, командовала из зала. Перед этим она уже поставила «Сказку о Стойком оловянном солдатике». Получилось неожиданно трогательно. На спектакле плакали малыши, и кое кто из мам вытирал слезы.
Как нередко бывает, и на хореографическое отделение, и на театральное поступали чаще девочки. А принцы требовались позарез. И Алексея в свое время заманили сюда хитростью. Умолили помочь в одном из спектаклей – сыграть роль безгласного фонарного столба.
И рассыпались потом в комплиментах – говорили, дескать, и поза, и облик Алексея – всё создавало нужную атмосферу. И как о решенном говорили о его участии в следующем спектакле, а потом еще и еще…
Алексею же всегда трудно было отказывать, он избегал открыто говорить: «Нет». Так, в один год стал он и Кощеем Бессмертным, и Щелкунчиком, и Стойким оловянным солдатиком.
Но, что удивительнее всего – он сам не заметил, как вошел в мир театра, окунулся в него с головой. И Марина Юльевна сказала студийцам, выждав момент, когда Алексея не было рядом, будто по секрету от него, что у него большие способности, и ему нужно непременно идти по этой стезе.
И вот теперь он должен был стать заколдованным Мальчиком.
Катя приводила на репетиции Черныша. Сначала ей, а потом и Марине Юльевне пришлось объяснять строгой женщине, сидевшей на вахте (в школе искусств даже на вахте сидели не старушки, в настоящие дамы) – что собака – это не прихоть, и не крамола (подумать только – пёс по дворце). Это можно сказать – четвероногий артист.
Студийцы сразу начали обниматься с Чернышом, сюсюкать с ним. Алексей же подошел, присел на корточки, протянул руку, будто не сомневаясь, что пёс в ответ подаст – лапу.
– Ну что, друг, давай знакомиться. Ведь я – это ты, а ты – это я.
С Катей Алексей говорил приветливо, но совершенно не вспомнил ее и ей вдруг стало очень больно.
Боль эта гнездилась где–то в сердце, не физическая, но вместе с тем явная, как будто ломило зуб. Очень странное ощущение овладело девочкой – счастье от того, что Алексей рядом, от его присутствия, и боль от того, что на собаку он обращал больше внимания, чем на нее
В Алексея были влюблены другие девчонки, и даже при этой общей их безликости – все ходили в черном, у них было больше шансов понравиться ему, потому что они были рядом с ним – на сцене.
Люба Захарова играла Фею Рыжика. Она заранее попросила из костюмерной парик. Говорила – для вдохновения. Все уже забыли историю появления этого парика, даже Марина Юльевна, но он был такого кричащего, оранжевого цвета, что превращал сказку в клоунаду. Марина Юльевна сказала, что его заменят, когда будут готовить к сказке – костюмы.
Алексей появлялся на сцене только во второй половине спектакля.
Фея Леса подарила одиноким старикам – младенца, злая Баба Яга превратила ребенка в собаку, а Фея Рыжик пообещала – если кто–нибудь, спустя девять лет, трижды назовет пуделя Мальчиком и поцелует его, пес снова обернется человеком. Но, чтобы он навсегда остался в человеческом облике, нужно добыть Волшебное кольцо. Подобно клубку, сказка неторопливо разматывалась, один сюжетный поворот сменялся другим. Рыжик с трудом добиралась в Заколдованный город, похищала кольцо из–под носа у Скряги, останавливала время, чтобы успеть к нужному сроку…
Победив злое заклятье, обессиленная Рыжик опускалась в снег, Мальчик поднимал ее на руки и нес домой.
Катя могла уйти задолго до этого момента. Сцены с Чернышом шли в начале спектакля. Но она неизменно оставалась, эта сцена – последняя перед финалом, ее завораживала. Без этой сцены Катя пропустила бы мимо ушей слова Марины Юльевны о том, что Алексей – будущий актер, мастер.
Как он замирал, увидев маленькую фею, лежащей на снегу. Как опускался на одно колено, как протягивал к ней руку, опасаясь коснуться ее даже кончиками пальцев. Жива ли она? И как поднимал он ее потом – точно цветок…
Черныш спал под стулом. Он не проникся духом сказки и собственной ролью. Гораздо больше интересовало его – чем угостят.
Рядом со школой искусств был киоск, и студийцы бегали туда за лакомствами для собаки – сосисками в тесте, котлетами, жареной курицей – не смотря на протесты Кати, каждый старался сунуть Чернышу кусочек. Все очень вредное он поглощал с особенным удовольствием, как ребенок.
Репетиция заканчивалась, в зале тушили свет, студийцы торопились вниз, в свой класс, переодеваться. Уж ночной сторож готов был запереть школу, и остаться один, на всю ночь – в этом дворце, с гулкими сводами, парадной лестницей, бархатом занавеса…
Катя знала, что им с Алексеем по пути. Но ни разу он не предложил проводить ее. Даже случайно не оказался рядом. И с чего бы? У нее была надежная защита – пес на поводке. Алексей же и девочки возвращались небольшою веселой толпой, и Катя замедляла шаг, чтобы пропустить их.
Дорога лежала через парк. Уже в ноябре ударили морозы, а в декабре они стали совершенно лютыми, инфернальными. Через пару минут на воздухе – пальцы казались стеклянными, заденешь за что–нибудь и сломаются. Катя переставала чувствовать пальцы даже в варежках. Шарф был надвинут по самые глаза, и все равно иней тут же выбеливал брови, густо повисал на ресницах.
Но как же чист, кристально чист был этот морозный воздух…Фонари дробились сотнями брызг, сугробы переливались множеством оттенков, пустынный в этот час парк являл собой продолжение сказки.
Об одном жалела Катя – что фонари заслоняют светом своим – звездное небо. Какие в этот час, в этот мороз, должно быть, звезды – алмазы, да и только.
Она не могла вмешиваться в ход спектакля, это было не ее дело, тут правила Марина Юльевна, а студийцы уподоблялись ее куклам. Черныш значил для сказки больше, чем Катя, и смириться с этим оказалось совершенно невозможным.
И даже в следующем году, замахнись Катя на театральное отделение, ей отказали бы в приеме, даже заявление не взяли бы – нужный возраст упущен. А если бы даже и случилось чудо, и ее приняли, каков шанс, что Катя получила бы роль о которой мечтала? Не судьба ей – вот так лежать на искусственном снегу и сквозь полу сомкнутые ресницы видеть, как Алексей склоняется над ней…
Нет, она не нужна ему была – ни на сцене, ни вне ее, в жизни.
И тогда она взяла тетрадь – обычную общую тетрадь в переплете оранжевого цвета, как парик у Любы, и села писать.
Вечером, в этот час никто за Катей не следил. Дедушка и бабушка были увлечены – по телевизору показывали французский сериал «Графиня де Монсоро». Дома было собрание сочинений Дюма, вообще собралась большая библиотека. Бабушка говорила знакомым о временах, которых Катя не помнила: «Я восемь лет ходила без зимнего пальто, мы переписывались в КОГИЗе ночами, но покупали книги». Книги теснились на полках по порядку: слева – отечественная литература, справа – зарубежная. Катя к той поре уже перечитала «Мушкетеров» со всеми их продолжениями, но до «Графини» еще не добралась.
Франция, шпаги, благородные дворяне, красавицы и шуты в другое время заворожили бы ее, но сейчас с ней самой творилась какая–то магия.
Катя писала свою историю, свою сказку…
Первый блин, как известно, комом, но Катя была девочкой начитанной, с богатым воображением, и чувствовала слово, и понимала, что у нее – получается. У нее – которая обычно не могла ничего. На уроках труда она неизменно оказывалась худшей, и ей грозили бы неудовлетворительные отметки, если бы не дедушка. Это он дома мастерил заданные учительницей аппликации, елочные игрушки, «чеканки» из тюбиков зубной пасты. Катя приносила их и сдавала, стесняясь выдавать чужую работу за свою. Учительница, бесспорно, все понимала, но ей важнее было иметь в классе круглую отличницу, чем девочку, у которой в аттестате почти все пятерки, а двойки лишь по труду и пению.
– Ты помолчи, не сбивай нас, – говорила Кате преподавательница музыки, когда класс начинал разучивать новую песню.
Катя привыкла считать себя бездарной во всем, что не касалось наук. Но сейчас под ее рукой рождалась история, и девочка исписывала уже третью тетрадь. Уходя в школу, Катя прятала рукопись, она еще не готова была показать ее кому–нибудь.
Продолжение следует