Ночь я просидела у стола — лежать не могла, и ходить по избе было незачем. Платье, которое сегодня должы забрать, лежало на столе. Рядом — распашонка с буквой «М». Маленькая серая тряпочка и белый штапель. Между ними — шестнадцать лет, которые не перешьёшь.
-----> 1 часть <-----
-----> 3 часть <-----
Я встала, подошла к окну. За стеклом светлело — медленно, нехотя, как светлеет в конце лета, когда ночи уже длинные. Двор проступал из темноты: забор, калитка, банка из-под краски на столбе, тропинка к колодцу. Всё на месте. Всё как вчера. Только вчера у меня не было дочери, а сегодня — есть. Живая. Взрослая. Чужая.
Я хотела пойти к председательскому дому. Прямо сейчас, по росе, через всю деревню. Хотела увидеть Лиду. Хотела спросить — что решила, что думает. Хотела сказать ей то, что не успела вчера. Хотела стоять рядом и просто смотреть.
Но я знала: если пойду сейчас, Нина Васильевна выставит меня перед деревней больной одинокой бабой, которая от старого горя присвоила чужую девку. Одинокая швея против семьи председателя. Деревня знает, чью сторону держать.
Я убрала распашонку в узелок. Завязала. Положила в ящик. Потом накрыла платье чистой тряпкой, чтобы пыль не села. Оделась. Взяла ведро и вышла во двор.
Утро было холодное, росное. Над крышами поднимался дым — кто-то уже растопил. Где-то за деревней мычала корова.
Мне нужно было ждать.
***
У колодца я встретила Клавдию. Она стояла с ведром и смотрела на меня так, как смотрят, когда знают что-то, но не уверены, можно ли говорить.
— Зин, ты чего бледная такая?
— Не спала.
— Шьёшь много?
— Много.
Клавдия помолчала. Потом сказала, понизив голос:
— Зин, тут Нина Васильевна с утра у Поляковых была. Говорит, ты вчера Лиде наговорила лишнего. Говорит, ты девку перед свадьбой расстроила.
Я поставила ведро на край сруба и начала крутить ворот. Верёвка шла туго, ворот скрипел.
— Что ещё говорит?
— Что ты перепутала прошлое. Что от старого горя тебе чужие дети покоя не дают. Что примерку сорвала.
Я вытащила ведро. Вода плеснула на доски.
— А ты веришь?
Клавдия переступила с ноги на ногу.
— Я не знаю, Зин. Нина Васильевна — баба серьёзная. С председателем шутки плохи.
— Я чужого не беру, — сказала я. — Я своё ищу.
Клавдия посмотрела на меня долго. Потом подхватила ведро и ушла. На тропинке обернулась, хотела что-то сказать — и не сказала.
***
К обеду деревня уже гудела — тихо, вполголоса, как гудит улей перед дождём. У магазина я слышала, как Маруська Степанова рассказывала двум бабам:
— Зинаида Петровна вчера Лидке такого наговорила — девка в слезах ушла. Платье бросила, убежала. Нина Васильевна сама не своя.
Бабы качали головами. Одна — Вера Фёдоровна, пожилая, из крайних дворов — посмотрела в мою сторону и сказала негромко:
— А я помню, Нина-то сюда с девочкой приехала. Беременной её никто не видал.
Маруська на неё зашикала:
— Тише ты. Мало ли. Председатель услышит — не обрадуешься.
Я прошла мимо, не останавливаясь. Взяла хлеб, вышла. На крыльце магазина стоял бригадир Пётр Михайлович, курил. Посмотрел на меня, ничего не сказал.
На прополке со мной рядом никто не сел. Не то чтобы отсели нарочно — просто так вышло. Грядка длинная, народу мало. Я работала молча, и тяпка входила в землю ровно, привычно. Руки знали дело. А голова была далеко — за четыре двора отсюда, в председательском доме, где Лида сейчас сидела за столом напротив Нины Васильевны и молчала. Или не молчала. Я не знала. И это было хуже всего.
***
А в председательском доме в это утро было тихо.
Лида вернулась вчера вечером и села на кровать, не раздеваясь. Нина Васильевна пришла следом, закрыла дверь на крючок и встала у порога.
— Раздевайся. Умойся. Завтра будет день, всё перетрётся.
Лида не шевельнулась.
— Это нервы перед свадьбой, — сказала Нина Васильевна. — У всех так бывает. Ты устала, наслушалась чужого. Алексей приедет послезавтра, родня собирается. Нельзя позорить семью.
— Мама, — сказала Лида, — где я родилась?
— Дома, где же ещё.
— В какой деревне?
Нина Васильевна помолчала.
— Здесь, Лида. Здесь родилась.
— А почему бабушка Поля говорит, что ты приехала сюда уже со мной? Почему тебя беременной никто не помнит?
— Людям языком чесать — не поле пахать. Мало ли кто что забыл.
— А почему та старуха из Петровки назвала меня Машенькой? Почему ты так испугалась тогда?
— Я не пугалась. Старуха путала.
— Мама, — Лида посмотрела на неё прямо, — ты каждый раз рассказываешь про моё детство по-разному. То у бабушки родилась, то в больнице, то дома. А бабушки у нас не было.
Нина Васильевна села на лавку. Руки её легли на колени, и пальцы сжались — сильно, до белых костяшек.
— Лида, я тебя вырастила. Я тебе мать. Я ночей не спала, когда ты болела. Кормила, обувала, в школу водила. Она тебя родила, а я человеком сделала. Кто бы ты была без меня?
— Я бы была Маша, — тихо сказала Лида.
Нина Васильевна вздрогнула, будто её ударили.
— Перед свадьбой такое не поднимают, — сказала она. — Алексей хороший парень, дом в районе, работа. Выйдешь, уедешь, начнёшь жить. Всё забудется.
Лида молчала.
— Забудется, Лида, — повторила Нина Васильевна. Но голос у неё был уже не командный, а просительный, и это было страшнее команды.
***
Степан Ильич вернулся из района к вечеру ещё вчера. Я его не видела — слышала от Клавдии, что председательский «газик» проехал по улице уже затемно.
Нина Васильевна с утра обошла соседок, велела нести посуду, резать хлеб, ставить столы во дворе. Говорила быстро, деловито, и голос у неё был такой, каким отдают приказы — не просьба, а распоряжение. Будто порядок можно вернуть, если командовать громче.
Женщины понесли тарелки, кастрюли, скатерти. Кто-то рубил капусту, кто-то чистил картошку. У ворот председательского дома остановилась телега с лавками. Мальчишки таскали доски для столов.
Я стояла у своей калитки и смотрела на это через три двора. Свадьба готовилась, как готовится машина, которую завели и забыли остановить. Всё двигалось, всё работало, только радости не было. Ни песен, ни смеха. Бабы перешёптывались, мужики курили молча. Все знали, что вчера что-то случилось. Никто не знал что.
***
Алексей приехал к полудню — на попутке из района. Я видела его мельком, через забор. Высокий, спокойный, в чистой рубашке. Вошёл во двор, поздоровался с Ниной Васильевной, что-то спросил. Она ответила коротко и повела его в дом.
Потом, уже ближе к вечеру, когда столы стояли накрытые и гости начали подходить, Лида вышла на крыльцо и заговорила. Негромко, но так, чтобы услышали все.
— Сегодня свадьбы не будет.
Нина Васильевна шагнула к ней.
— Лида, не при людях…
— Я не могу, — сказала Лида. — Не могу начинать новую жизнь, пока свою не узнала.
Алексей стоял рядом, и лицо у него было растерянное.
— Лид, — сказал он тихо, — тебя заставляют?
Лида посмотрела на него.
— Лёша, ты хороший. Но я не могу. Не сейчас.
Алексей помолчал. Потом кивнул — коротко, по-мужски. Повернулся и ушёл в дом.
Нина Васильевна стояла на крыльце и смотрела на дочь. Губы у неё тряслись, но она не плакала.
— Лида, не позорь нас.
— Меня уже один раз спрятали от правды, — сказала Лида. — Второй раз я сама не спрячусь.
***
Степан Ильич всё это время стоял у косяка и молчал. Когда Лида сказала последнюю фразу, он опустил глаза. Лида повернулась к нему.
— Отец, ты знал?
Он не ответил сразу. Достал папиросу, покрутил в пальцах, не закурил.
— Время было тяжёлое, Лида, — сказал он наконец. — Люди тогда выживали.
— Ты знал, что я не родная?
— Так сложилось. Мы тебя подняли.
— Ты запись в сельсовете устроил?
Степан Ильич стоял перед дочерью — или перед той, кого двадцать лет считал дочерью, — и я видела, как у него опускаются плечи.
— Сначала думали — переждём, — сказал он. — А потом оказалось, что вся жизнь уже на этом стоит.
Лида смотрела на него, и в глазах у неё не было ни злости, ни обиды — только усталость. Взрослая, тяжёлая усталость, которой не бывает в девятнадцать лет, но которая пришла в один день.
Нина Васильевна стояла рядом, и руки её висели вдоль тела. Двор был полон людей — соседи, родня, бабы с кастрюлями, мужики с лавками. Все стояли и молчали. Столы были накрыты, хлеб нарезан, стаканы расставлены. Свадьба, которой не будет.
— Я же мать тебе, — сказала Нина Васильевна.
Лида посмотрела на неё. Долго, тяжело.
— Мать не прячет правду всю жизнь, — сказала она.
Нина Васильевна не ответила. Стояла, и красная кофта на её плечах казалась тёмной, будто выцвела за одну минуту.
Степан Ильич впервые за весь разговор не прикрыл жену словом. Не сказал: «Хватит, Лида». Не сказал: «Пошли в дом». Стоял и молчал, и папироса в его пальцах так и осталась незажжённой.
***
Лида спустилась с крыльца. Прошла через двор — мимо столов, мимо соседок, мимо мальчишек, которые перестали таскать доски и стояли с открытыми ртами. Белое платье мелькнуло за калиткой и пропало.
Я ждала у своей калитки. Не звала, не шла навстречу. Просто стояла и ждала.
Лида не пришла.
***
Я вернулась в избу. Села за стол. Сидела и не знала, что делать.
Маша стоит где-то сейчас — может, на дороге, может, у чужого забора, может, в поле за деревней — и не знает, куда идти. К Нине Васильевне, которая её вырастила и обманула. Ко мне, которая её родила и потеряла. Или куда-то, где нет ни той, ни другой.
Я не плакала. Слёзы кончились шестнадцать лет назад, в чужой избе, у пустой кровати. С тех пор я разучилась. Не от силы — от привычки. Когда плачешь одна, без ответа, без утешения, без того, кому можно выплакать, — слёзы перестают помогать.
Я умела ждать. Шестнадцать лет я ждала, сама того не зная. Теперь знала — и ждать стало и легче, и труднее.
***
Лида пришла на третий день днём, когда деревня была на работе и улица пустовала. Я сидела за машинкой — строчила фартук для Кузнецовых, тот самый, который отложила из-за платья.
Калитка скрипнула. Шаги в сенях — тихие, осторожные, не хозяйские. Так ходят, когда боятся потревожить.
Я убрала ногу с педали.
Лида стояла на пороге. Волосы убраны назад. Лицо бледное, без краски, без улыбки.
— Здравствуйте, тётя Зина.
— Здравствуй, Лида. Проходи.
Она вошла и села на табурет у окна. На тот самый, где сидела во время примерок.
Я не спросила ничего. Ждала.
Лида молчала. Потом подняла глаза.
— Я не могу сразу стать Машей. Я всю жизнь была Лидой. Я не помню ни той избы, ни той болезни, ни вас. Я помню только сны. И руки — большие, тёплые. И холод. И тряпочку в кулаке.
Она помолчала.
— Но если вы позволите, я буду приходить.
— Приходи, девочка, — сказала я. — Я теперь умею ждать.
Лида посмотрела на распашонку. Протянула руку и тронула букву «М» — осторожно, кончиками пальцев, будто боялась, что ткань рассыплется.
Я пододвинула ей чашку. Налила воды из ковша. Поставила на стол. Лида взяла чашку обеими руками — и я увидела, как её пальцы обхватили край, как маленькая Маша когда-то обхватывала кружку с молоком. Обеими ладонями, крепко, будто боялась уронить.
Я села напротив. Накрыла её руку своей — как тогда, на пороге.
Мы сидели молча. За окном скрипела телега, лаяла собака, кто-то звал корову. Обычный день. Обычная деревня. Только на столе рядом лежали маленькая распашонка и белое свадебное платье, и между ними сидели две женщины, которые не знали, как жить дальше, но уже не были чужими.
Платье для чужой дочери я так и не дошила. Подол остался без подгиба, горловина — без обработки. Может, доделаю потом. А может, и не нужно. Может, я с самого начала шила не платье. Просто не знала, что прокладываю строчку за строчкой не по ткани, а по дороге, которая вела домой.
А за окном начинался вечер — тихий, длинный, с запахом скошенной травы и дымом от чьей-то бани. Первый вечер, когда мне не нужно было гадать, жива ли моя дочь.
Она сидела напротив, в старых босоножках, с чужим именем, с чашкой в руках.
А мне больше ничего и не нужно.