Алевтина Семёновна затолкала сумку на верхнюю полку легко, одним движением, точно пассажиром была всю жизнь. Перехватила поручень, приземлилась напротив Юлии и с видом человека, добравшегося куда надо, оправила юбку.
— Хорошо, когда купе. Плацкарт теперь не намного дешевле, а всё равно шум на всё отделение.
Юлия убрала телефон. За окном Воронеж уже закончился, тянулись поля, серые под апрельским небом.
В восемьдесят седьмом
Разговорились быстро, как часто бывает в дороге. Алевтина Семёновна ехала в Арзамас к сестре, у той юбилей, семьдесят лет. Юлия, в Нижний Новгород к дочери Ксюше, просто так, без повода, потому что давно не виделись. Попутчица оказалась из тех, кто говорит легко, не требуя от собеседника много.
Потом она достала из сумки блокнот. В кожаной потрёпанной обложке, плотно набитый, с несколькими бумажками, заложенными страниц через двадцать. Что-то сверяла по телефону сестры. Перелистывала.
Из блокнота выпала фотография.
Чёрно-белая. Небольшая, с белыми полями. Мужчина на перроне, в летнем пальто, с сигаретой. Снят вполоборота, лица почти не видно. За спиной, состав. На заднем плане, вдали, надпись на здании вокзала.
Алевтина Семёновна подобрала её с пола и долго смотрела.
— Серёжа, — сказала наконец. — Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Перрон в Ростове. Мы ехали на Анапу. Путёвка от его завода, «Красное Сормово», очередь три месяца. База отдыха «Горизонт», четырнадцать дней на двоих.
— Красивые места, — сказала Юлия.
— Не ездили. — Алевтина Семёновна сложила фотографию обратно в блокнот. — Я его развернула. Прямо с перрона.
Жанна
В тот год август выдался жарким, даже по меркам юга. Они взяли купейный вагон, нижние полки. Серёжа приехал на вокзал на служебной «Волге»: директор отпустил машину по случаю отпуска. В сумках были термос с чаем, варёные яйца, огурцы в газете, колбаса докторская, полбатона.
До Воронежа ехали вдвоём.
После Воронежа в купе вошла Жанна.
— Солнышко, — произнесла Алевтина Семёновна медленно, точно пробуя слово на вкус. — Она его так называла. Серёженька, солнышко. Через час после посадки. Представляете?
Жанна оказалась молодой, лет двадцати восьми, не больше. Ехала одна на юг, устроилась на верхней полке, сразу же спустила ноги вниз и почти сразу завела разговор. Рассказывала о какой-то работе, о каких-то знакомых, о том, как хорошо в конце концов взять и уехать на море.
Из соседнего купе слышалась кассета. «Ласковый май», вполголоса, настойчиво, раз за разом одно и то же.
Серёжа слушал Жанну. Наклонялся, когда она говорила что-то тихо. Смеялся её шуткам охотно. Налил ей чай из термоса в стакан с подстаканником, тяжёлый, советский, потом ещё раз налил. Третий стакан не налил. Этот третий стакан, Алевтинин, она взяла сама.
— Мне было тридцать восемь лет, — сказала Алевтина Семёновна негромко. — И в тот год я вдруг увидела, как он смотрит. Понимаете, как — смотрит?
Юлия понимала.
Алевтина сидела у окна и держала перед собой журнал «Работница». Читала она его или нет, сказать трудно. Серёжа не замечал. В тот вечер, после Миллерово, когда Жанна ушла умыться, Алевтина сложила журнал, положила его в сумку и сцепила руки на коленях.
Помню как сейчас, она тогда подумала: ещё Тамара Николаевна, соседка, говорила. «Если мужчина едет в купе, не радуйся.» Тогда смеялись. Сейчас не смешно.
— И что вы сделали?
— Ничего, — сказала Алевтина Семёновна. — В ту ночь ничего.
Ростов — Краснодар
Решение пришло на следующий день. На перроне в Ростове у них было сорок минут стоянки.
Серёжа вышел покурить. Алевтина вышла за ним, встала рядом. Смотрела на расписание.
— Серёж.
Он обернулся. Папироса в руках, прищурился от дыма.
— Аль. Что.
— Давай поедем домой.
— Как домой. — Он не сразу ответил. — Путёвка. База ждёт. Я три месяца в очереди стоял, ты же знаешь.
— Поедем домой. Я прошу.
Не кричала. Не выдавала слёз. Алевтина Семёновна, это было заметно даже сейчас, тридцать семь лет спустя, не из тех, кто делает сцены. Она просто стояла и смотрела на мужа. Смотрела, и не уходила.
Серёжа докурил. Бросил окурок. Долго молчал.
— Тебе плохо? Давление?
— Нет. Просто хочу домой.
— Штраф с путёвки срежут. Аля, это деньги.
— Серёж. Я прошу.
Фотография, которая выпала из блокнота, та самая. Серёжа стоит на том перроне, в том пальто. Снимала Алевтина. Зачем сняла, потом и сама не помнила. Просто подняла фотоаппарат. Он курил, смотрел в сторону.
Они взяли билеты на Нижний с пересадкой в Москве. Из путёвки вычли штраф за прерванную поездку. Серёжа дулся неделю. Потом отошёл.
Жанна, надо думать, доехала до Анапы одна.
Через три года
Поезд замедлился у какого-то переезда. Алевтина Семёновна смотрела в окно, на берёзы, на поле, на полосатый шлагбаум.
— Серёжа ушёл через три года. — Она сказала это ровно, без интонации. — Только не к Жанне. Жанна просто ехала на море. Ушёл к Гале из отдела снабжения. Я её ни разу не видела ни в глаза.
Юлия молчала.
— Значит, чутьё вас не подвело, — сказала она наконец.
— Чутьё не подвело, — согласилась Алевтина Семёновна. — Ошиблось только в том, кто именно. — Она чуть помолчала. — Если бы я знала тогда, что Галя ещё впереди... Хотя что я могла.
— Он вернулся?
— Через полгода. Сказал — был дурак. Я взяла обратно. Через много лет я думала иногда: и на что была надежда — там, на перроне? Жанна уехала, Галя всё равно пришла. И всё равно правильно сделала, что развернула. Не знаю только — зачем. Чтобы не видеть? Чтобы не было стыдно потом? Или просто потому что иначе не умела?
Она подобрала с пола клубок серой шерсти, достала спицы.
— Мы прожили с ним ещё тридцать лет. Дочь в Нижнем Новгороде. Две внучки. В прошлом году отметили пятьдесят два года в браке.
Поезд пошёл быстрее. За окном берёзы.
Юлия смотрела на них и думала о девяносто пятом годе. О корпоративе на заводе, где работал Митя. О том, как в коридоре увидела его взгляд, не на неё. Взгляд, который она узнала тогда и сразу же решила: показалось.
А ведь могла бы тогда встать и сказать что-нибудь. Уйти. Потребовать. Сделала что, осталась. Ждала ещё шесть лет. Митя ушёл сам, в две тысячи первом. К Тане из соседнего отдела. И никакого перрона, никакой фотографии. Только документы у нотариуса и разговор с Ксюшей про то, что папа теперь живёт в другом месте.
Вот и разница.
— Оказывается, я её так и вожу, — сказала Алевтина Семёновна — это про фотографию, из блокнота. — Тридцать семь лет в кармане. Сама не понимаю зачем. Серёжа даже не знает.
Юлия улыбнулась.
— Пусть не знает.
Алевтина Семёновна убрала блокнот обратно в сумку. Щёлкнула замком. Нашла нужную петлю на спицах.
В тот год, когда они ехали в Ростов, Юлии был тридцать один год. Митя тоже смотрел куда-то мимо, и тоже не сразу, и тоже однажды перестал. Только Юлия не поднялась тогда на перроне. Побоялась.
Чего именно, до сих пор непонятно.
Поезд шёл к Нижнему. Алевтина Семёновна вязала. За окном апрель.
Уйти от первого тревожного знака или остаться, это сила или слабость? Алевтина Семёновна уехала с ростовского перрона, и всё равно потеряла. Юлия осталась, и тоже потеряла. Каждая сделала то, на что хватило. Каждая жила с этим дальше. Если такие истории вам близки, подпишитесь на канал: здесь попутчики в поездах, старые блокноты, признания через тридцать лет.