Фотографию Лукерья нашла в стопке вещей, которые дочь собирала на дачу. Студенческий двор, семьдесят девятый, восемь человек на ступеньках общежития, и Коля, Коля Колесников, стоит крайним и щурится от солнца.
Она не убрала фотографию в ящик. Положила в сумку. Просто так.
Это было в среду. В четверг позвонила Наташа: Петя горит, температура за сорок, скорую вызвали, едем в поликлинику, мам, можешь приехать.
В коридоре поликлиники, осенью 2024-го
На кресло в коридоре Лукерья устроилась в половине одиннадцатого. Петя спал у неё на коленях, горячий и тихий, совсем не похожий на себя. Наташа металась туда-сюда к регистратуре. Из-за двери кабинета доносился монотонный голос врача, потом тишина, потом скрип стула.
Лукерья держала Петю и смотрела в окно на серый октябрьский двор. Достала телефон, не позвонить, просто чтобы было что-то в руках. Потом почему-то вспомнила про фотографию. Вытащила из кармана сумки.
Коля смотрел мимо объектива. Такой и был всегда, смотрел не туда, думал о чём-то своём. Стипендию тратил за три дня, зачётку терял, к сессии не готовился. Говорил: «Зачем зубрить, если ничего не останется». Лукерья тогда не понимала. Она зубрила всё, до последней строчки.
— Зайцева Лукерья Игнатьевна?
Медсестра в дверях. Лукерья встала, передала Петю Наташе, пошла следом.
Педагогический, весна 1979-го
Коля появился на их курсе в феврале, перевёлся откуда-то из Каменки. Деревенский, в болоньевой куртке, с говором. Сидел на задней парте, конспектов не вёл. Лукерья, она тогда была просто Лука, так звали все, заметила его на третьей лекции по педагогике: он заснул прямо во время ответа однокурсницы, и все засмеялись, а он не смутился ни капли.
Влюблённость пришла откуда-то с боку, как обычно. Не сразу, не с первого взгляда, просто однажды она поняла, что идёт в библиотеку дорогой через корпус «Б», хотя это крюк.
Коля там всегда сидел. Брал журналы по медицине, почему-то, хотя учился на педагогическом. «Хочу понимать, как устроен человек», объяснил он однажды. Лука ничего не ответила. Просто записала на карточку читателя ещё две книги из его стека, он всё равно не успевал. В библиотеке пахло клеем и нагретой бумагой, батареи гудели с начала октября, а за окном ходил трамвай тринадцатый, с Красного проспекта до общежития.
К сессии у него накопилось четыре хвоста. Декан Сергей Никифорович Берёзкин вызвал его на разговор, прямо сказал, что ставит вопрос об отчислении. Лука узнала от Зины из соседней комнаты общаги, в тот же вечер. Ночью не спала.
Утром пошла к деканату. Постучала.
— Сергей Никифорович, Коля болел в этом семестре. Я могу подтвердить. Дайте ему до конца мая. Он сдаст.
Берёзкин смотрел поверх очков. Молчал. Потом сказал:
— Вы уверены, Воронина?
— Да.
Она не была уверена ни в чём. Но вышла и не упала в обморок, это уже хорошо.
Коля сдал три хвоста из четырёх к маю. Четвёртый, в июне. Остался на третьем курсе. Лука помогала ему готовиться: объясняла педагогику, которую он не слышал на лекциях, читала вслух конспекты. Он говорил, смеясь: «Ты объясняешь лучше Громова». Громов был их самый скучный преподаватель.
Она так и не сказала ему. Ни тогда, ни потом.
Осенью восьмидесятого, после олимпийских игр, вся страна ещё жила той летней эйфорией, он встречался с Аней из параллельной группы. Лука видела их у кинотеатра «Победа», Коля нёс Ане сумку и что-то рассказывал, и она смеялась. Лука пошла мимо. Дома съела полпачки печенья и поплакала немного, не сильно, просто для порядка.
Распределение у них было в восемьдесят первом. Коля уехал в Бердск, Лука в Новосибирск, в школу на Фрунзе. Год они писали письма, на тетрадных листах, редко, о ерунде. Потом перестали.
Кабинет терапевта
Врач сидел за столом спиной к двери, что-то писал. Медсестра сказала: «Николай Степанович, Зайцева с внуком», и вышла.
Он обернулся.
Лукерья не узнала его сразу. Шестьдесят с лишним, очки в роговой оправе, лысина, руки с синими венами. Совсем другой. Только глаза, те же, с этим прищуром на свету.
Она подумала: нет. Мало ли Николаев Степановичей.
— Показывайте, — сказал он, и потянул к себе карточку Пети.
Читал долго. Потом попросил Лукерью положить внука на кушетку. Слушал, простукивал. Взял трубку, ещё раз. Сказал медсестре: «Зина, рентген, срочно, и общий анализ».
Вернулась Наташа. Николай Степанович объяснял ей: двусторонняя пневмония, средней тяжести, нужна госпитализация, мы вызовем скорую в больницу, сегодня же. Наташа заплакала. Он не суетился, говорил ровно, что делается, зачем, что будет.
Лукерья смотрела на его руки. Уверенные. Никуда не торопились.
Петю увезли через час. Уже из машины Наташа позвонила: положили, кислород, лечат, всё под контролем. Лукерья осталась в коридоре поликлиники с двумя сумками и незакрытой дверью в пустой кабинет.
Прошла мимо. Остановилась.
— Простите, — сказала она в дверной проём.
Врач поднял голову.
— Вы откуда родом? Не из Каменки, Алтайский край?
Он отложил ручку.
Пауза была секунды три. Не больше.
— Да. А вы...
— Лукерья Воронина. Педагогический, семьдесят девятый. Мы учились вместе.
Он встал. Медленно, как будто сомневаясь. Снял очки. Посмотрел.
— Лука?
Она кивнула.
— Вы мне тогда помогли с Берёзкиным. Я знал, это вы пошли к нему, Зина рассказала потом. Я искал вас после распределения — вы уже уехали. Так вот вы где.
— Так вот вы где, — повторила она.
Они помолчали. В коридоре за спиной Лукерьи плакал чей-то ребёнок, медсестра звала следующего.
— Петя выздоровеет, — сказал он. — Вы поймали вовремя. Ещё день — было бы хуже.
Она взяла сумки. Пошла к выходу.
Уже у лифта достала фотографию, студенческий двор, семьдесят девятый. Коля стоит крайним, щурится.
Сорок пять лет. Вот и всё расстояние.
Лукерья ехала в автобусе домой. Фотография лежала в кармане сумки. За окном уже стемнело, Новосибирск катил огнями в сторону Фрунзе.
Бывало ли так: сделала что-то хорошее, не ожидая возврата, а жизнь принесла обратно, не сразу, не прямо, а вот так: через сорок пять лет и чужого ребёнка? Подпишитесь, здесь истории, в которых жизнь расставляет всё по своим местам.