На пороге стояли два чёрных чемодана. Не его — мои, из кладовки. Те самые, в которых я возила вещи с маминой квартиры в Туле, когда её не стало в восемнадцатом. Олег вытащил их и поставил у двери, будто это я уезжаю.
На кухонном столе — лист в клетку, вырванный из Серёжиной школьной тетради по математике. Сын забыл её, когда приезжал в марте. Олег воспользовался.
«Ирина. Нам надо поговорить серьёзно. Я составил расчёт нашего общего вклада в дачу. Моя доля — два миллиона восемьсот. Жду до пятницы. Олег».
Я положила сумку с продуктами на табурет. В сумке был кефир, два яйца разбились по дороге — пакет был тяжёлый, я споткнулась у подъезда. Желток просочился через ручку, тёк теперь по пакету тонкой жёлтой ниткой на пол. Я смотрела на эту нитку и считала вдох-выдох. Раз. Два. Три.
Не закричала.
Достала тряпку из-под мойки, вытерла пол. Потом яйца, потом ручку пакета. Помыла руки. Включила чайник — не потому что хотела чая, а потому что руки должны быть чем-то заняты, иначе я возьму этот лист и порву его, а рвать нельзя. Лист — это документ. Пусть лежит.
Олег спал в комнате. Я слышала, как он дышит — тяжело, с присвистом. Вчера, видимо, опять до двух ночи смотрел свои разборы матчей в наушниках, заснул под утро. Сорок восемь лет, сто пятнадцать килограммов живого веса с пузом при росте метр девяносто. Бывший тренер по плаванию из ДЮСШ номер четыре, теперь продаёт спортивное питание через интернет-магазин — выручка тысяч сорок в хороший месяц.
Дача была моя. Бабушкина, в Талдомском районе. Шесть соток, домик из бруса, который я перебирала восемь лет — по венцу, по доске, по окну. У Олега к этой даче — три яблони, посаженные летом двадцать первого, и беседка, которую мы строили вместе в двадцать втором. Вместе — это значит, я платила за материалы, а он помогал ставить каркас.
Два миллиона восемьсот.
Я села на табурет и стала считать.
Познакомились мы в две тысячи девятнадцатом, в ноябре. Я зашла в магазин «Спортмастер» на Ленинградке за кроссовками для Серёжи — ему тогда было четырнадцать, нога росла как на дрожжах. Олег стоял у стенда с протеином, разговаривал с консультантом. Высокий, седой висок, голос как у диктора советских времён. Спросил, какой размер. Я растерялась, сказала «тридцать восьмой», хотя нужен был сорок второй. Он засмеялся, и от этого смеха у меня внутри что-то расправилось — впервые после маминой смерти.
Через месяц он переехал ко мне. Не на дачу — в мою двушку в Реутове, на Юбилейном проспекте. Ту, которую я купила в две тысячи семнадцатом в ипотеку, погасила досрочно материнским капиталом плюс маминой частью наследства плюс тремя годами без отпуска. В двушке — две комнаты: в одной я с Серёжей, в другой — кабинет, я работаю удалённо. Я бухгалтер на аутсорсе, веду два средних производства и парочку ИП.
Олег пришёл с одной спортивной сумкой и коробкой кубков. Кубки, как выяснилось, забрал у бывшей жены — она их выбрасывала, он спас. Поставил на полку в моём кабинете. Девять штук, с пыльными ленточками. Стояли там почти пять лет.
Зарабатывал он по-разному. В двадцатом, когда тренировки закрылись, сидел дома, потом нашёл этот магазин спортпита. Деньги в дом давал — когда десять тысяч, когда пятнадцать, когда ничего. На еду. За коммуналку платила я — одиннадцать тысяч в месяц зимой. За интернет — я. Машину — старый «Логан» — оформили на меня, страховка, бензин, ТО — я. Олег ездил на ней «по делам». Дела — это «Декатлон», иногда мама в Балашихе.
Я не считала. Зачем? Мы же вместе.
Дачу бабушка оставила мне ещё в две тысячи восьмом. Тогда там стоял сруб без крыши, без окон. Я двенадцать лет копила, потом постепенно: фундамент в шестнадцатом, крыша в восемнадцатом, окна в девятнадцатом… Когда появился Олег, у домика уже была печь, веранда и подведено электричество. Он въехал в готовое.
Беседку строили в мае двадцать второго. Я купила брус — тридцать восемь тысяч, доставка ещё четыре. Кровельный профиль — двенадцать. Гвозди, саморезы, пропитка, лак — около шести. Олег держал уровень и говорил «правее, правее, ещё». Когда сосед Виктор Степанович зашёл посмотреть, Олег сказал: «Вот, мужик, своими руками». Я стояла рядом с пакетом саморезов в руке.
Вот тогда, кстати, и был тот момент.
Май двадцать второго. Беседка ещё не докрыта, мы сидим внутри на брёвнах, едим бутерброды с колбасой. Олег с банкой пива, я — с чаем из термоса.
– Ирка, слушай. А давай оформим дачу пополам?
Я подавилась хлебом. Закашлялась.
– Чего?
– Ну а чего. Мы ж семья. Ты, я, Серёжка. Я же сюда пашу. Беседку вот строим. По-хорошему — пополам надо. Чтобы всё по-честному.
– Олег. Дача от бабушки. По наследству.
– Ну и что. Бабушки уже двадцать лет как нет. Это ж теперь общее. Мы ж вместе.
Он сказал это так спокойно, так само собой разумеется, что я не нашлась. Я смотрела на его руки и думала: ну он же не имеет в виду буквально. Это просто разговор.
– Олег. Давай не сейчас. Я подумаю.
– Ну подумай. Только ты подумай по-человечески, а не как бухгалтер.
И засмеялся. Я ничего не оформила. Просто отложила разговор и забыла. А он не забыл. Он носил это в голове и ждал момента.
Чайник свистел. Я налила кипяток в кружку. Села обратно за стол и развернула лист.
Олегова бухгалтерия:
«Беседка – 200 000 (мой труд, материалы, проектирование).
Яблони и облагораживание участка – 150 000 (саженцы, копка, уход 4 года).
Ремонт веранды – 300 000 (мой труд по факту).
Замена кровли – 250 000 (помощь в монтаже).
Совместное проживание на даче 2021–2024 – 800 000 (улучшение жилищных условий, моё присутствие).
Бытовой и эмоциональный вклад в семью – 1 100 000 (4,5 года совместной жизни, помощь Сергею с уроками, забота о собаке).
ИТОГО: 2 800 000 руб.»
Я перечитала три раза.
Беседка – двести тысяч. Я открыла приложение «Сбер», пролистала операции мая двадцать второго. Итого – шестьдесят тысяч за все материалы. Олег реально напрягался дней шесть-семь, когда мы ставили несущий каркас. По расценкам частной бригады плотников — ну, тысяч восемьдесят максимум. Сложила: сто сорок. Не двести.
Яблони. Три саженца по полторы тысячи. Лопата у меня была. Поливала и обрезала я. И мама его, кстати, когда приезжала.
Ремонт веранды – триста тысяч «моего труда». Была покраска пола – банка краски «Тиккурила», тысяча восемьсот. Красила я в четверг, он был в Мытищах у друга. Профнастил на крышу – никакой замены не было. Кровля стоит с восемнадцатого, я её не трогала.
«Совместное проживание – восемьсот тысяч». Это он насчитал себе квартплату. Якобы он жил на моей даче и тем самым «улучшал жилищные условия». Он считал себе деньги за то, что жил у меня бесплатно.
«Эмоциональный вклад – миллион сто». Помощь Серёжке с уроками – один раз, по физике. Собака, которую он действительно иногда выгуливал.
Я выложила перед собой выписку, телефон, листочек. Стала считать честно.
Беседка – сто сорок тысяч. Из них его труд – восемьдесят. Согласна.
Яблони – четыре с половиной за саженцы. Допустим, ещё пять за «уход» — щедро.
Поездки в «Леруа» на нашей машине – руль крутил он. Допустим, двадцать тысяч за бензин и время.
Прокладка трубы под огород летом двадцать третьего – он копал три дня. Сорок тысяч.
Итого: сто пятьдесят тысяч его реального вклада. Округлим до двухсот, чтоб не мелочиться. Не два миллиона восемьсот. Двести. В четырнадцать раз меньше.
Я выписала эту цифру на отдельный лист. Подчеркнула.
Олег вышел из комнаты в одиннадцать. В тренировочных штанах с обвисшим коленом. Достал кефир.
– Ну? Прочитала?
– Прочитала. У меня к тебе встречный расчёт. Сядь.
Он сел. На запястье — часы «Касио», которые я дарила ему на день рождения.
– Олег. По беседке, яблоням, трубе и поездкам — двести тысяч твоего вклада за четыре с половиной года. Я готова отдать тебе их на карту в течение трёх дней, после того как ты освободишь квартиру. Предлагаю расстаться по-человечески.
Он сделал большие глаза.
– Ир. Ты чего. Двести? Я там четыре года жил.
– Ты у меня жил. Бесплатно. Электричество, вода, газ, еда – всё моё.
– Я мужик в доме был!
– Олег. Мужик в доме – это тот, кто приносит. А не тот, кто числится.
Он покраснел.
– Ир. Ты дура, что ли? Я тебе дачу строил.
– Ты помогал строить беседку. Дачу строила я. К моменту твоего появления там был готовый дом.
– А Серёжка? Я ж ему как отец.
– Серёже двадцать. От тебя – одна консультация по физике. Алименты от его настоящего отца приходят регулярно. Ты сосед по квартире, который иногда ел его лапшу.
– Ах ты ...
Я посмотрела на часы на микроволновке. 11:14. Зафиксировала это время в памяти. Не для суда. Для себя.
– Олег. Дача оформлена по наследству от бабушки. Брака у нас нет. Юристу я звонила вчера, шесть тысяч за консультацию отдала. Он сказал: твой максимум по суду – тысяч сто пятьдесят, если очень повезёт со справками.
– За моей спиной?!
– За моей спиной ты составлял расчёт на два миллиона восемьсот. Я сделала то же самое.
Он встал.
– Я никуда не съеду. Это и моя квартира тоже.
– Это моя квартира. Тебе нужно три дня. Я оплачу тебе хостел на «Авито» на первое время. Двести тысяч плюс хостел. Это финал. Иначе я звоню участковому Денису Сергеевичу. Ты его знаешь.
Он долго смотрел на меня. Потом ушёл в комнату.
Я думала, на этом закончится. Я недооценила, сколько у Олега людей в кармане.
В среду позвонила его мать.
– Ирочка. Ну как же так. Он же не молодой, ему пятидесятый пошёл. А ты его на улицу. Где он жить-то будет?
– У него есть квартира в Балашихе. Ваша.
– Ирочка. Ну это не по-человечески так.
– Тамара Ивановна. По-человечески – это сказать спасибо и уйти, а не предъявлять счёт на 2,8 млн женщине, которая тебя кормила.
В четверг написал Серёжа-большой, его бывший коллега. Что я не понимаю мужской психологии, что Олег унижен, что он ему жаловался ещё в марте. То есть Олег готовился давно. Я ответила одной строкой: «Спасибо, что подтвердил его планы».
В пятницу Олег устроил спектакль для соседей. Вытащил коробки в подъезд, рассказал Нине Васильевне с пятого этажа, что я его «вышвыриваю». Когда я назвала Нине Васильевне сумму его «иска», она покрутила пальцем у виска и ушла.
В пятницу ночью я сидела на кухне.
Двести тысяч – это правда. Но я думала: а если дать двести пятьдесят? Это моя месячная выручка с клиентов. Не разорилась бы. Зато тишина.
Я налила чай. Если я не заплачу вообще — начнутся проколотые шины, вымотанные нервы с участковым, грязь по соседям. Я переведу ему двести тысяч. Это будет плата не за беседку. Это будет мой личный налог на ошибку. Откупные за то, чтобы он навсегда исчез.
В субботу пришёл скриншот от Маши, нашей общей знакомой из его магазина.
«Ир, я тебе должна показать. Олег оставил рабочий комп незаблокированным, у него был открыт личный WhatsApp. Он там дружку какому-то пишет. Я сфоткала экран, пока он курил».
На скриншоте: «Бабе моей полтинник, без меня зачахнет, но я с нее сейчас бабки стрясу напоследок нормально. Пусть платит за то, что я ее терпел. Оформлю как иск, Серега юрист поможет».
Я смотрела на экран, и в груди окончательно отпустило. Чисто.
Я перевела Олегу 200 тысяч на карту. Потом написала:
«Олег. Деньги на карте. У меня есть скриншот твоего сообщения из МАКС — “с бабы бабки стрясу”. Если ты не съедешь до понедельника или попробуешь судиться, этот скриншот уйдет твоей маме, коллегам и в наш круг общения. Ключи оставь на полке. Прощай».
В понедельник он съехал. Когда я вернулась от клиента, квартира была пустая. Кубки забрал. В прихожей пахло его фальшивым одеколоном, я открыла окно настежь. Во дворе цвела черёмуха.
Тамара Ивановна больше не звонила.
Дача в Талдоме стоит. В беседке – моя кружка и мой плед.
Я считала, во сколько мне обошлось прозрение. Двести тысяч Олегу. Шесть тысяч юристу. Тысяча двести – новый замок. Триста тысяч по верху — за чёткое понимание, кто был рядом со мной. Дёшево.
Правильно я сделала, что заплатила? Или надо было выставить с полицией и пустыми карманами?
Я считала тяжелые брусья в каркасе беседки – те самые, которые Олег действительно держал, пока я прибивала. Тринадцать штук. Тринадцать бревен. Я заплатила ровно за них.