Ключ торчал в замке с той стороны. Алина дёрнула ручку — не поддалось. Ещё раз, сильнее.
— Свет, ты дома? Открой, у меня руки заняты.
За дверью зашаркали тапочки. Не мужнины — мягкие, домашние, с пришлёпом. Щёлкнул замок.
— А я прилегла, задремала, — Тамара Ивановна стояла в халате, в том самом, вишнёвом, который Алина видела теперь каждый день вот уже двадцать два месяца. — Ты чего трезвонишь-то? У меня давление.
— Я не трезвонила. Ключ у вас в замке.
— Ой, забыла вытащить. Бывает. Ты проходи, чего встала. Борщ будешь?
Алина протиснулась мимо свекрови с пакетами из «Пятёрочки», ногой задела что-то мягкое — в коридоре стояла ещё одна пара тапок, плюшевых, с помпонами. Новые. Своих в этом коридоре Алина давно не видела — её шлёпанцы перекочевали куда-то на балкон, к старым шторам.
— Я не буду. Я поем потом.
— А чего купила-то? Покажь.
— Ничего особенного.
— Покажь, покажь, я гляну.
Свекровь уже стояла над пакетом. Вытащила упаковку сёмги.
— Ой. Это сколько ж стоит?
— Четыреста с чем-то.
— За кусок? Алин, ты меня прости, но это разврат какой-то. Я на всю пенсию столько не проедаю. Серёжа в курсе, что ты такое покупаешь?
— Сергей в курсе. Это на ужин. Нам двоим.
— А мне, значит, не положено.
Алина вдохнула. Медленно.
— Тамара Ивановна. Я купила две порции. На нас с Сергеем. Вы час назад сказали, что будете есть винегрет.
— Ну сказала. А теперь передумала. Имею право передумать? Или мне и этого нельзя?
Алина молча достала из пакета остальное — йогурты, хлеб, пачку кофе. Кофе свекровь тоже выцепила глазами.
— Молотый?
— Молотый.
— А я только растворимый пью. Ты же знаешь.
— Знаю. Это тоже нам.
— Ну-ну.
Квартиру они купили в январе позапрошлого года. Однушка в Марьино, сорок два метра, восьмой этаж. Ипотека на двадцать пять лет. Алина тогда в первый раз в жизни расплакалась от радости — стояла посреди пустой комнаты, где пахло краской и новым линолеумом, и ревела. Сергей её обнимал и смеялся.
— Ну чего ты, дурочка. Будем жить.
Они и жили. Три месяца. Покупали по одной вещи в неделю — сначала матрас, потом стол, потом занавески. Сергей сам собирал шкаф из «Леруа Мерлен», матерился вполголоса, путал шурупы. Алина подтаскивала ему детали и смеялась. По вечерам сидели на полу, пили чай из двух разных кружек — третьей не было, — и Сергей говорил:
— Слушай, а давай в мае в Турцию. На пять дней. Я узнавал, можно за сто тысяч на двоих уложиться.
— Давай.
Не съездили.
В апреле позвонила Тамара Ивановна. Сказала, что решилась на ремонт. Двушка на Щёлковской, ей её покойный муж оставил, Сергею эта квартира была знакома с детства. Обои семьдесят шестого года, плитка в ванной потрескалась, плита газовая ещё советская. Давно пора.
— Серёж, ты не против, если я к вам на месяц? Ну куда мне среди пыли. У меня же лёгкие.
— Конечно, мам. О чём разговор.
Алина слышала этот разговор. Сидела за столом, ела творог. Кивнула, когда Сергей посмотрел на неё через плечо. Ну месяц. Ну свекровь. Живой же человек.
Свекровь приехала с двумя чемоданами и огромной клетчатой сумкой — такой, с которыми в девяностые таскались на рынок. В сумке оказались кастрюли. Три штуки.
— Мам, у нас есть посуда.
— У вас одна. А я привыкла в своей варить. Она у меня с наросточкой.
— С чем?
— С наросточкой, Алиночка. Это когда изнутри такой слой, понимаешь. Вкус другой. Ты молодая, не знаешь.
Алина не знала. И не стала узнавать.
Через месяц Тамара Ивановна сказала, что рабочие попались никудышные, дерут три шкуры, а работу делают, как курица лапой. Через два — что нашла нормальную бригаду, но теперь надо ждать, пока высохнет стяжка. Через три — что денег на кухонный гарнитур не хватило, придётся подкопить.
— Мам, я тебе добавлю.
— Серёженька, ты что. У вас же ипотека. Я и так вас объедаю. Подожду.
Сергей дал ей пятьдесят тысяч. Алина узнала об этом случайно — увидела перевод в приложении, когда он оставил телефон на зарядке. Ничего не сказала. Ночью, в кровати, повернулась к стене.
В августе свекровь сказала, что рабочие пропали с деньгами. В октябре — что нашла новых, но теперь надо менять проводку, а это ещё сто тысяч. В декабре перестала говорить про ремонт вообще.
На Новый год она нарядила их ёлку сама. Повесила свои игрушки — ватного Деда Мороза семьдесят лохматого года, жёлтые бумажные гирлянды, шары с облупившейся краской. Алина принесла из магазина набор матовых синих шаров — красивых, она их долго выбирала. Свекровь посмотрела и сказала:
— Синий — к покойнику. Ты что, не знаешь примету?
Шары остались в коробке. Коробка уехала на антресоли.
Первого января Алина проснулась от того, что в комнате работал телевизор. Свекровь смотрела запись «Поля чудес» и комментировала вслух.
— Вот дура-то. Ну какая же дура. Это же ребёнку понятно. Серёжа, иди посмотри на эту дуру.
Было полвосьмого утра.
— Серёж.
— Мм.
— Серёж, проснись.
— Что?
— Нам надо поговорить.
Он открыл один глаз.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он сел. Потёр лицо. Они спали на разложенном диване в единственной комнате. Свекровь заняла их кровать. Ту, купленную в «Хоффе» со скидкой, с ортопедическим матрасом за тридцать восемь тысяч. Свекровь спала на ней уже второй год, а они — на диване, в полутора метрах от плиты.
— Серёж, это не может продолжаться.
— Что не может?
— Вот это всё. Твоя мама. Сколько она уже у нас?
— Ну… год с чем-то.
— Год и восемь месяцев, Серёж. Ты понимаешь? Я ей третьего дня сказала, что хочу сырники на завтрак. Она сказала — на твороге нельзя, у неё от него изжога. Я сделала омлет. Она сказала — от яиц холестерин. Серёж, я в своей квартире не могу решить, что мне есть утром.
— Ну ты что, из-за омлета?
— Я не из-за омлета.
Он молчал. Долго.
— Лин, ну потерпи. Ремонт почти закончен.
— Какой ремонт, Серёж. Ты был там последний раз в сентябре. Там как стояла голая штукатурка, так и стоит. Она не хочет возвращаться. Ты разве не видишь?
— Не говори так про мать.
— Я не про мать. Я про факт.
Он встал. Пошёл к плите. Алина услышала, как он наливает воду, как ставит чайник. Потом услышала голос свекрови — она, оказывается, уже не спала. Лежала на их кровати и всё слышала.
— Серёженька, что там Алина? Опять я ей не угодила?
— Мам, спи.
— Как же спать, когда в своём доме тебя обсуждают.
«В своём доме». Алина лежала и считала вдохи. Раз, два, три. Досчитала до сорока. Встала.
На работе Алина сидела между стажёром Никитой и бухгалтером Ириной Павловной. Никите было двадцать три, он весь день слушал что-то в наушниках и молча делал таблицы. Ирина Павловна была другим делом.
— Алин, а ты чего мрачная такая? Второй месяц ходишь сама не своя.
— Нормально всё, Ирина Пална.
— Ага, нормально. Я на свете пятьдесят шесть лет, милая, нормально так не выглядит. Свекровь достаёт?
Алина подняла голову.
— Как вы…
— Да по тебе ж видно. У меня подружка так же ходила, пока свою не переселила. Слушай сюда. Ты ей уступишь раз — она сядет. Уступишь два — она ноги свесит. Уступишь три — она вас обоих съест и косточки выплюнет. Это я тебе как свекровь с десятилетним стажем говорю. Со стороны свекрови.
— Она не моя мама.
— Вот именно, что не твоя. Твоя бы так не делала. А эта чужая женщина, у которой сын, квартира и обида на весь белый свет. Ты ей никто. Ты — та, которая отобрала.
— Я не отобрала. Мы в ипотеку купили.
— А для неё отобрала. Слушай, я тебе одну вещь скажу, ты не обижайся. Ваш брак либо выживет, либо нет. Но это вопрос не свекрови. Это вопрос твоего мужа.
Алина закрыла ноутбук. Сказала, что выйдет подышать. Постояла на крыльце бизнес-центра двадцать минут. Потом вернулась.
А вечером свекровь сказала вот что.
Они ужинали втроём. Алина сварила макароны и разогрела котлеты, которые купила в кулинарии. Покупать готовую еду — новая её привычка, чтобы не слышать комментариев про соль, про специи, про «зажарку». Покупные комментировать было сложнее.
— Алин, а ты мальчика не хочешь?
— Какого мальчика?
— Ну ребёнка. Чего тянете? Тебе уже тридцать два. Я в твоём возрасте Серёженьку в школу отдавала.
— Мы подумаем.
— Вот я и говорю — подумайте. А то ведь поздно будет. У моей Раисы дочка до сорока тянула, теперь лечится, а толку нет. И знаешь, Алин, я что скажу. Как только ребёночек появится — я останусь помогать. Не брошу вас. У меня ж опыт — ого-го.
Алина посмотрела на Сергея. Он ел молча. Не поднял глаз.
— Тамара Ивановна. А когда вы планируете переезжать? Ну, в свою квартиру?
Свекровь положила вилку.
— Алиночка. А зачем мне одной в пустой квартире? Я там с ума сойду. Я привыкла уже к вам. Да и помочь же надо будет с малышом.
— Малыша нет.
— Так будет же. Вы что, не планируете, что ли?
— Мы не обсуждали это с вами.
— А чего обсуждать. Это же природа.
Сергей поднял голову.
— Мам, давай не сейчас.
— А когда? Я же волнуюсь. Я же мать. Я хочу внуков увидеть, пока живая. У меня давление, Серёж. У меня, между прочим, сердце.
Она заплакала. Быстро, по-свойски, так она плакала раз в неделю минимум, плач был отработанный. Сергей встал, подошёл к ней, обнял за плечи.
— Мам, ну ты чего. Никто тебя не гонит.
— Гонят. Гонят родного человека. Я столько вам отдала. Я Серёжу одна подняла, без отца. Я всё для него. А теперь я мешаю.
— Никто не мешает.
— Мешаю. Алина вон как смотрит.
Алина встала и ушла в ванную. Села на край ванны. Включила воду, чтобы было слышно только воду. Сидела двадцать минут. Когда вернулась, свекровь уже не плакала — смотрела сериал про врачей и смеялась над шуткой.
На следующий день Алина позвонила Ларисе. Лариса — её подруга со школы, работала нотариусом, знала про квартиры и разводы всё. Алина спросила напрямую:
— Лар, скажи. Если квартира куплена в ипотеку на двоих и оформлена на двоих, а брак распадается — как делится?
— Пополам. Долг тоже пополам. Если вы не подписывали брачный договор. Вы не подписывали?
— Нет.
— Тогда пополам. Слушай, а что случилось?
— Ничего. Просто спрашиваю.
Лариса помолчала.
— Алин. Ты это… если что — звони. Я в выходные дома. Приеду, если надо.
— Спасибо. Я потом.
Алина положила трубку. Вечером достала из шкафа спортивную сумку, ту, с которой ездила в зал до свадьбы. Посмотрела на неё. Убрала обратно.
Она ещё не была готова. Но уже знала, что будет.
Решающий разговор случился через неделю. Из-за полотенца.
У Алины было любимое полотенце — большое, махровое, лимонного цвета, Сергей ей подарил на двадцать восьмой день рождения. Оно висело в ванной. Она вернулась вечером с работы, пошла мыться и обнаружила, что полотенце — грязное. Им кто-то пользовался. На нём был отпечаток тонального крема. Тамара Ивановна пользовалась тональным кремом — «Чёрный жемчуг», светло-бежевый.
— Тамара Ивановна.
— Что, Алиночка?
— Вы брали моё жёлтое полотенце?
— Ну взяла. А что такого? Мне после душа надо было.
— У вас есть своё. Зелёное.
— Зелёное мокрое было. Я твоим утёрлась. Ну что ты, девочка, из-за полотенца-то. Я же тебе не чужой человек.
— Вы мне чужой человек, Тамара Ивановна.
Свекровь открыла рот. И закрыла.
— Что ты сказала.
— Я сказала, что вы мне чужой человек. Я с вами не росла. Я вас знаю четыре года. Вы мне не мама. Я вас не обязана любить. Я обязана вас уважать, и я уважаю. Но полотенцем моим пользоваться вы не будете.
— Серёжа!
Сергей вышел из комнаты. В трусах и футболке. Он только что лёг.
— Что случилось?
— Твоя жена на меня кричит. Из-за полотенца. Серёж, ты слышишь? Она меня чужой назвала. Меня. Твою мать. Чужой.
Алина стояла в коридоре. В руках у неё было жёлтое полотенце, развёрнутое, с размазанной коричневой полосой тонального крема.
— Серёж. Я не кричу. Я говорю спокойно. Посмотри на полотенце.
Он посмотрел. И сказал вот что:
— Лин, ну это правда ерунда. Полотенце и полотенце. Постираем.
— Это не ерунда.
— Ерунда. Ты устала, иди приляг.
— Серёж. Или она съезжает. Или я.
Тишина. Тамара Ивановна успела всхлипнуть. Сергей медленно провёл рукой по лицу.
— Лин. Ты что говоришь.
— То, что слышишь.
— Ты в своём уме?
— В своём. Впервые за два года — в своём. Или она съезжает до конца месяца — ремонт у неё там или нет, не моё дело, пусть к подруге, куда хочет. Или я съезжаю. Выбирай.
Он стоял и молчал. Тамара Ивановна сзади сказала тихо, но так, чтобы было слышно:
— Серёженька. Куда ж я одна. У меня давление. Я не переживу.
Сергей посмотрел на мать. Посмотрел на Алину. И сказал:
— Лин. Ну это же мама. Ты что, не понимаешь? Это мама.
— Я поняла.
Алина повесила полотенце обратно на крючок. Пошла в комнату. Достала из шкафа спортивную сумку — ту самую. Начала складывать вещи.
Сергей заходил два раза. Сначала просил перестать. Потом кричал. Потом снова просил. Алина не отвечала. Складывала. Две пары джинсов, три футболки, свитер, бельё, зарядку от телефона, косметичку. Зубную щётку забрала уже в коридоре — вернулась за ней в ванную.
В коридоре стояла Тамара Ивановна. В халате. В тапочках. С лицом победительницы, которая пытается изобразить скорбь.
— Алиночка. Ты куда на ночь глядя. Давай утром поговорим.
— До свидания, Тамара Ивановна.
— Ну это же глупость какая-то. Серёж, останови её.
Сергей стоял в дверях комнаты. Не подошёл.
Алина надела кроссовки. Взяла сумку. Открыла дверь. И тут Тамара Ивановна сказала ту фразу. Алина потом долго её вспоминала.
— Вот и хорошо, что уходит. Квартира моему сыну достанется. Я всегда знала, что ты тут временно.
Алина обернулась.
— Тамара Ивановна. Квартира куплена в браке. Пополам. Вы юридически неграмотный человек.
— Посмотрим, посмотрим.
Алина закрыла за собой дверь.
На лестничной клетке села на корточки. Не заплакала. Просто сидела минут пять. Потом встала и пошла вниз.
Комнату она сняла в коммуналке на «Волжской». Восемнадцать тысяч в месяц, тринадцать метров, соседи — мужик-сварщик лет пятидесяти и старушка по имени Нина Борисовна. Нина Борисовна оказалась божьим одуванчиком, учительницей физики на пенсии, которая двадцать лет жила одна. Сварщик — тихим и в основном пьющим, но пьющим аккуратно, у себя, и не дебоширил.
Алина привезла сумку. Сумку и всё. Вещи, которые остались в квартире, обещала забрать потом — Сергея видеть пока не хотелось.
В первую ночь она не спала. Лежала на старом диване, который остался от прошлого жильца, смотрела в потолок. Потолок был в жёлтых разводах — соседи сверху когда-то залили. На кухне капал кран. Нина Борисовна за стеной тихо слушала «Радио России».
Алина встала. Достала телефон, включила колонку — маленькую, она её с собой взяла, — поставила песню, которую Тамара Ивановна называла «кошачьим воем». Не громко. Просто так, чтоб звучала.
И вот тогда заплакала.
Через неделю позвонил Сергей.
— Лин, нам надо встретиться.
— Зачем?
— Ну ты же вещи не забрала.
— Я найду, кто заберёт.
— Лин.
— Что.
— Мама уехала.
Алина молчала.
— Лин, ты слышишь? Она уехала. На Щёлковскую. Сказала, что раз ты ушла, то ей тут делать нечего. Собрала чемоданы и уехала. Я могу приехать. Давай поговорим.
— Серёж.
— Что?
— Она уехала, потому что я ушла?
— Ну… в каком-то смысле да.
— То есть пока я терпела — она жила у нас. А когда я ушла — она уехала. Ты понимаешь, что ты сейчас мне сказал?
— Лин, я не то имел в виду.
— Серёж. Ты выбрал. Ты выбрал неделю назад. Ты стоял в коридоре и выбрал. Теперь живи с выбором.
— Я ошибся. Слышишь? Я ошибся. Приезжай.
— Нет.
— Ты меня не любишь больше?
Вот тут ей стало нехорошо. Потому что любила. Всё ещё любила. И он это знал. И давил именно на это.
— Серёж. Я тебя люблю. Но я к тебе не вернусь. Потому что в следующий раз будет не свекровь. В следующий раз будет что-то ещё. Ты меня не защитил. Ты меня никогда не защитишь. Я это поняла.
— Лин…
— Всё, Серёж. Бумаги я подам сама. Подпиши, не тяни.
Она положила трубку. И выключила телефон на весь вечер.
Развод занял четыре месяца. Без детей, без претензий друг к другу — быстро. Квартиру выставили на продажу, ипотеку досрочно гасили с продажи, остаток разделили пополам. Алине досталось девятьсот сорок тысяч. Сергею столько же.
Лариса предложила Алине пока пожить у неё. Алина отказалась. Осталась в своей комнате на «Волжской». Привыкла.
Тамара Ивановна, как Алина узнала от общей знакомой, квартиру на Щёлковской так и не отремонтировала. Переехала туда как была — к голой штукатурке и старой плите. Сергей делал ей ремонт сам, по выходным. Рассорился с матерью через три месяца, потому что она начала ему выговаривать за каждую мелочь — «не ту плитку купил», «обои не того оттенка», «кухню выбрал дешёвую». Как Алина услышала об этом — усмехнулась и ничего не сказала.
Это был не её бой. Уже не её.
Прошёл год.
Алина сидела у себя в комнате. Была суббота, середина мая, ветер шевелил занавеску — дешёвую, ту самую, которую она когда-то купила для их с Сергеем квартиры, но так и не повесила, потому что свекрови не понравился цвет. Занавеска пролежала в сумке год. Теперь висела здесь.
Нина Борисовна постучалась.
— Алиночка, я вам супа принесла. Не побрезгуйте.
— Спасибо, Нина Борисовна. Заходите.
Они посидели, поговорили. Нина Борисовна рассказала про своего внука в Новосибирске, про то, что весной у неё всегда обостряется тоска, про то, что в соседнем подъезде кошка родила пятерых котят. Алина слушала и кивала.
Когда Нина Борисовна ушла, Алина встала, подошла к столу. На столе лежал конверт. Это был ответ из банка — ей одобрили ипотеку. Студия в Некрасовке, двадцать три метра, первый этаж. Своя. Платёж — тридцать восемь тысяч в месяц. Она потянет. С премией — точно потянет.
Алина посмотрела на конверт. Взяла ручку. В графе «согласие на оформление» поставила галочку. Подпись. Дату.
Положила ручку. Сложила лист обратно в конверт. Убрала конверт в сумку — ту самую, спортивную.
Встала. Пошла к плите. Поставила чайник. Достала из холодильника остатки вчерашнего плова — она теперь ела что хотела. Наложила себе тарелку. Села за стол. Подняла вилку.
Рука дрогнула. Алина опустила вилку. Положила её на тарелку. Взялась за край стола и стояла так, пока чайник не засвистел.
Потом выключила газ. Налила кипятку. Села обратно. И начала есть.