Глава 8
Полковник Злобин и капитан Малышев. Рубль 1961 года
В машине было тихо. Марина сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в окно на мелькающие огни ночного шоссе. Злобин видел её отражение в стекле — бледное лицо, красные от слёз глаза. Водитель молчал, изредка поглядывая на них в зеркало заднего вида.
— Спасибо, — тихо сказал Злобин.
— За что?
— За то, что спасли мне жизнь.
Марина повернула к нему лицо, и он увидел, что она больше не плачет. В её глазах была какая-то новая твёрдость, которой не было раньше.
— А вы — мою.
— Я просто делал свою работу.
— Нет, — она покачала головой. — Вы могли согласиться на его предложение. Стать его человеком. Многие бы согласились.
— Не знаю. Может, и согласился бы, если бы не вспомнил отца.
— Какого отца?
— Своего. Он тоже был милиционер. Старой закалки. Говорил всегда — честь дороже жизни. Раньше думал, что это красивые слова. А оказалось, что нет.
Марина кивнула.
— Моя мама тоже была честной. Именно поэтому она и записывала те разговоры. Поняла, что её обманывают, и решила сохранить доказательства.
— Зачем? Ведь тогда, в семидесятые, никто бы её не выслушал.
— Не знаю. Может, для истории. Может, просто чтобы самой не забыть, что правда, а что ложь.
Они въехали в спящую Москву. Пустые улицы, редкие прохожие, жёлтые пятна фонарей. Обычная ночь обычного города, где обычные люди спят в своих кроватях и не подозревают, какие драмы разыгрываются рядом.
— А что теперь будет? — спросила Марина.
— Теперь вы уедете. Далеко и надолго. Смените фамилию, если можно. Начнёте новую жизнь.
— А вы?
— А я буду жить со знанием, что преступник остался на свободе.
— Это тяжело?
— Увидим. — Злобин посмотрел на неё. — Марина Владимировна, а вы не жалеете, что согласились на этот... договор?
— Жалею. Но жалею, что мамы больше нет, и не жалею, что мы остались живы.
Машина остановилась у дома Марины. Тот же дом, из которого их увезли три часа назад. Только теперь у подъезда никого не было — ни охраны, ни трупов, ни следов происшедшего. Как будто ничего и не было.
— До свидания, полковник, — Марина пожала ему руку. — И ещё раз спасибо.
— До свидания. И будьте осторожны.
Она вышла из машины, дошла до подъезда, помахала рукой и исчезла за дверью. Злобин проводил её взглядом и подумал — увидятся ли они когда-нибудь ещё? И захочет ли она его видеть, зная, что он не смог наказать убийц её матери?
— А вас куда? — спросил водитель.
— Домой.
Утро. Кабинет Воронцова
Павел Николаевич выглядел так, словно не спал всю ночь. Красные глаза, небритые щёки, мятая рубашка. На столе стояла пустая банка из-под кофе и полная пепельница.
— Алексей! — он вскочил, когда Злобин вошёл в кабинет. — Слава богу! Я всю ночь места себе не находил. Что случилось? Где ты был?
— Разговаривал с убийцей.
— С кем?!
— С человеком, который заказал убийства Штерна, Красиной и Ильина. — Злобин упал в кресло, чувствуя, как усталость навалилась на него всей тяжестью. — Павел Николаевич, дело закрыто.
— Как закрыто? А убийца?
— Убийца останется на свободе.
Воронцов уставился на него, не веря своим ушам.
— Алёша, ты что, с ума сошёл? Какой ещё разговор с убийцей? Почему он на свободе?
— Потому что если я его трону, умрут невинные люди.
— Какие люди?
— Дочь Красиной. И возможно, моя семья тоже.
Злобин рассказал о ночных событиях, не упоминая имени Плешакова. Говорил о некоем высокопоставленном чиновнике, который был причастен к старой истории с КР-7 и теперь убирает свидетелей.
— И ты согласился молчать? — Воронцов не скрывал возмущения. — Ты понимаешь, что это называется попустительством преступлению?
— Понимаю.
— И что теперь? Как я буду докладывать наверх?
— Скажи, что следствие зашло в тупик. Убийца неизвестен, мотивы неясны, улик нет. Дело приостановить до появления новых обстоятельств.
— А если зададут вопросы?
— Скажи, что я заболел. Нервный срыв после смерти свидетелей. Ушёл в длительный отпуск.
Воронцов налил себе кофе, долго размешивал сахар.
— Алёша, а ты уверен, что поступил правильно?
— Нет. Не уверен.
— Тогда почему?
— Потому что правильно — это когда никто не умирает. А справедливо — это когда преступники отвечают за свои дела. Иногда приходится выбирать.
— И ты выбрал правильно в ущерб справедливости?
— Выбрал жизнь человека в ущерб собственной совести.
Воронцов кивнул.
— Понятно. А документы? Те, что нашла дочь Красиной?
— Уничтожены.
— Жаль. Могли бы пролить свет на многое.
— Павел Николаевич, поверь мне — лучше, чтобы некоторые тайны остались тайнами.
В кабинет вошла секретарша.
— Павел Николаевич, вам звонили из ФСБ. Генерал Плешаков просил передать, что готов оказать любую помощь в расследовании.
— Передайте генералу спасибо, — ответил Воронцов. — И скажите, что расследование временно приостановлено.
Когда секретарша ушла, Злобин усмехнулся.
— Вежливый. Интересуется ходом дела.
— Это тот самый?
— Тот самый.
— И что будешь делать?
— Работать дальше. Ловить обычных преступников. Расследовать обычные убийства. — Злобин встал. — А этого забыть. Навсегда.
— Получится забыть?
— Не знаю. Попробую.
***
Эпилог. Через полгода
Злобин сидел в своём кабинете и разбирал очередное дело — ограбление ювелирного магазина. Обычное дело, обычные преступники, никаких государственных тайн и моральных дилемм. Именно то, что ему сейчас было нужно.
За эти полгода он старался не думать о КР-7, Плешакове и той ночной поездке на дачу. Работал много, почти без выходных, брал самые сложные дела. Всё для того, чтобы не оставлять времени на размышления.
Иногда, правда, в голову лезли мысли — а что если? Что если попытаться собрать новые доказательства? Что если найти других свидетелей? Но тогда он вспоминал лицо Марины в той машине, её дрожащие руки, и сердце сжималось от боли. Нет, хватит. Некоторые битвы нельзя выиграть, не потеряв при этом душу.
Телефон зазвонил резко, заставив его вздрогнуть. Злобин снял трубку, мысленно готовясь к очередному служебному разговору.
— Алло?
— Алексей Сергеевич? — женский голос показался знакомым, но звучал как-то по-другому. Спокойнее, что ли.
— Слушаю.
— Это Марина. Марина Воронова.
Документы выпали у него из рук. Он не ожидал больше никогда её услышать.
— Марина Владимировна! Здравствуйте. Как дела? Где вы?
— В Туле. У сестры. — В её голосе слышалась усталость человека, который многое пережил. — Работаю в библиотеке. Дети любят, когда я им сказки читаю.
— И как? Привыкли к новой жизни?
— Знаете, да. Странно, но да. — Она помолчала. — По утрам просыпаюсь и несколько секунд не помню, где я. А потом вспоминаю — я живая. И это главное.
— Конечно, главное. — Злобин почувствовал, как в горле встаёт комок. — Марина Владимировна, а зачем звоните? Что-то случилось?
— Да нет, всё в порядке. Просто... он умер.
— Кто? — хотя сердце уже подсказало ответ.
— Тот человек. Плешаков. Вчера в новостях показывали. Сердечный приступ, прямо в кабинете.
Злобин закрыл глаза. Странно — он ожидал почувствовать облегчение, а чувствовал только пустоту.
— Понятно.
— Алексей Сергеевич, я хотела спросить... — голос её дрожал. — Теперь можно рассказать правду? Написать в газеты, восстановить справедливость? Чтобы люди знали, что мама не предательница была, а жертва?
Он представил её — сидит в маленькой квартирке в Туле, сжимает трубку белыми от напряжения пальцами, и в глазах снова появляется та же надежда, что была полгода назад.
— Марина Владимировна, а зачем? — устало спросил он. — Главные участники мертвы. Документы сгорели. Свидетелей нет. Кого судить? Что доказывать?
— Но ведь люди должны знать правду! — в её голосе прорвалась боль. — Мама всю жизнь мучилась, думала, что предала родину. А она просто любила не того человека!
— Знаете, что я думаю? — Злобин подошёл к окну, посмотрел на весеннюю улицу, где спешили обычные люди с обычными заботами. — Люди и так знают всё, что им нужно знать. Что в мире есть хорошие люди и плохие. Что любовь иногда делает нас слепыми. Что за каждым предательством стоит чья-то боль.
— Но справедливость...
— А справедливость уже восторжествовала. Плешаков умер. Вершинин давно мёртв. Ваша мама обрела покой. Этого достаточно.
Она заплакала — он слышал тихие всхлипы в трубке и чувствовал себя последним негодяем.
— Марина Владимировна, послушайте меня. Вы же хорошо устроились? Работа нравится?
— Нравится, — сквозь слёзы. — Дети хорошие. Сестра добрая. Жить можно.
— Тогда зачем ворошить прошлое? Зачем рисковать этим покоем? — Он говорил мягко, как говорил когда-то со своим сыном, когда тот плакал из-за разбитой коленки. — У вас есть шанс начать всё сначала. Не каждому такое дают.
— А вы? — вдруг спросила она. — Вы не жалеете, что тогда согласились молчать?
Злобин посмотрел на фотографию семьи на столе — жена улыбается, сын показывает языком. Живые, здоровые, рядом.
— Жалею каждый день, — честно ответил он. — Просыпаюсь, иду на работу, ловлю других преступников — и всё время думаю: а справедливо ли это? Но знаете что? Если бы время вернулось, я поступил бы точно так же.
— Почему?
— Потому что вы живы. Потому что я сейчас разговариваю с вами, а не стою над вашей могилой. И это дороже любой справедливости.
После разговора Злобин долго сидел у окна, глядя на весеннюю Москву. Город жил, дышал, смеялся, плакал — миллионы людей со своими радостями и горестями. И где-то среди них жила Марина, читала детям сказки и пыталась забыть кошмар, который пережила.
Вечером он пришёл домой раньше обычного. Марина встретила его на кухне, помешивая что-то в кастрюле.
— Алёш? — удивилась она. — Ты что, заболел? Обычно в это время ещё работаешь.
— Не заболел. — Он обнял её сзади, уткнулся носом в её волосы, пахнущие привычным шампунем. — Просто решил, что работы на сегодня достаточно.
— Что-то случилось?
— Наоборот. Кое-что закончилось.
Перед сном Злобин вышел на балкон покурить. Москва шумела внизу, но не так громко, как днём. Где-то в этом городе засыпали миллионы людей, и большинство из них понятия не имели о тех драмах, которые разыгрывались рядом с ними. Наверное, так и правильно.
Он затушил сигарету и зашёл в дом. В спальне Марина уже лежала с книжкой, щурясь от настольной лампы.
— Алёш, — сказала она, не поднимая глаз от страницы, — я не буду спрашивать, о чём ты думаешь на балконе уже полгода. Но хочу, чтобы ты знал — что бы ты ни решил тогда, я тебя поддерживаю.
Он сел на край кровати, взял её руку в свою.
— Откуда ты знаешь, что я что-то решал?
— Потому что я знаю тебя не один год. И знаю, когда ты мучаешься из-за работы. — Она отложила книгу, повернулась к нему. — Ты хороший человек, Алёша. И хороший муж. И хороший отец. Этого достаточно.
— А если я сделал что-то неправильное?
— Тогда у тебя были причины. И раз ты до сих пор мучаешься, значит, совесть у тебя на месте.
Ночью ему снились сны — Красина с пулей в голове просила найти убийцу, старик Ильин падал в кресле с таблеткой в руке, Штерн стоял у могилы и спрашивал: "Зачем же я искал правду?" А в конце приходила Марина и говорила: "Спасибо, что я живая."
Утром он проснулся раньше будильника, умылся холодной водой и поехал на работу. На столе лежало новое дело — пропажа двенадцатилетней девочки. Родители в истерике, время идёт, каждый час дорог.
Злобин взял дело и пошёл по адресу. По дороге думал — вот это настоящая работа. Здесь всё просто: найти ребёнка, вернуть родителям, посадить похитителя. Никаких моральных дилемм и сложных выборов.
Девочку нашли через два дня в подвале заброшенного дома — живую, напуганную, но невредимую. Похититель оказался соседом — одинокий мужчина с больной психикой. Когда Злобин вернул ребёнка матери, женщина упала на колени прямо в коридоре отделения и целовала ему руки.
— Спасибо, — плакала она. — Спасибо, что моя девочка дома.
Злобин помог ей встать, неловко похлопал по плечу
— Это моя работа.
— Нет, — покачала головой женщина. — Это больше чем работа. Это спасение.
Вечером, уже дома, он рассказал жене об этом деле. Марина слушала и улыбалась.
— Видишь? — сказала она. — Ты спас ребёнка. Вернул её к жизни. Разве это не важнее любой справедливости?
— Важнее, — согласился он. — Но всё равно иногда мучает...
— Знаешь, что мне говорила моя бабушка? — Марина взяла его за руку. — Что в жизни бывают ситуации, когда любое решение неправильное. Но из двух зол всегда надо выбирать меньшее. И если ты выбрал жизнь вместо мести — значит, выбрал правильно.
Через месяц пришла открытка из Тулы. Без подписи, но он узнал почерк. На открытке была фотография библиотеки, а на обороте всего несколько слов: "Дети выучили новую сказку. Про то, как добро побеждает зло. Спасибо вам."
Злобин долго держал открытку в руках, потом убрал в ящик стола. Рядом с фотографией семьи и служебным удостоверением. Пусть лежит — напоминанием о том, что иногда добро побеждает не громко и торжественно, а тихо и незаметно. Когда просто кто-то остаётся жив.
А ещё через полгода он получил повышение — назначили начальником отдела по особо важным делам. В приказе было написано: "За высокий профессионализм и принципиальность в служебной деятельности."
Злобин прочитал приказ и усмехнулся. Принципиальность... Если бы они знали.
Но потом подумал — а может, они и знают? Может, настоящая принципиальность как раз в том, чтобы уметь поступиться принципами ради человеческой жизни?
Он взял новое дело — убийство банкира — и погрузился в работу. Жизнь продолжалась, преступления совершались, их надо было раскрывать. И где-то в тульской библиотеке женщина читала детям сказки про добро и зло.
А это, в конце концов, тоже была своя правда. Не такая громкая, как справедливость, но более человечная.
И с этой правдой можно было жить.
КОНЕЦ
Предыдущая глава 7:
НОВЫЙ канал