Глава 7
Полковник Злобин и капитан Малышев. Рубль 1961 года
На улице моросил дождь — тот противный октябрьский дождь, который пробирает до костей и делает мир серым и недружелюбным. Злобин завёл машину и поехал к дому Вороновой, всю дорогу думая о том, как быстро всё изменилось. Ещё неделю назад его главной заботой было расследование квартирных краж, а теперь он гонит через ночную Москву, чтобы спасти единственного оставшегося свидетеля.
Дом Вороновой находился на тихой улице в Сокольниках. Старая сталинка, тёмные окна, редкие фонари. Злобин притормозил в двух кварталах от дома и пошёл пешком, держась в тени деревьев.
Серая "девятка" охраны стояла у парадного — он увидел силуэты двоих мужчин в салоне. А вот тёмной "Волги" нигде не было.
— Странно, — пробормотал он себе под нос.
Подошёл к машине охраны, постучал в боковое стекло. Стекло опустилось, и он увидел знакомое лицо — оперативник Петухов из отдела собственной безопасности.
— Здравствуй, Саша. Как дела?
— Нормально, товарищ полковник. Тихо пока.
— А "Волга" тёмная здесь не стояла?
— Стояла. Минут сорок назад уехала. Мы её пробивали — номера левые.
— Понятно. Я поднимусь к свидетелю, проверю, всё ли в порядке.
— Идите, мы внизу будем.
Злобин вошёл в подъезд, поднялся на четвёртый этаж. Позвонил в квартиру 45. Долго ждал ответа, потом услышал тихий голос:
— Кто там?
— Марина Владимировна, это полковник Злобин.
Дверь открылась на цепочке, он показал удостоверение. Женщина впустила его — невысокая, худенькая, с усталыми глазами. На вид лет сорока пяти, но выглядела старше.
— Проходите. Простите за беспорядок, я всё искала.
Квартира была небольшая, двухкомнатная, явно обысканная недавно. Книги валялись на полу, ящики выдвинуты, вещи разбросаны.
— Это они вчера постарались?
— Да. Перевернули всё вверх дном. Но главного не нашли.
— Где оно было?
Марина подвела его к холодильнику, нагнулась и показала на заднюю стенку снизу. Там был приклеен скотчем небольшой пакет.
— Мама всегда говорила — если что случится, ищи за холодильником. Думала, она шутит.
Пакет содержал несколько аудиокассет, стопку фотографий и рукописные записи на нескольких листах.
— Это что?
— Записи телефонных разговоров мамы с... с тем человеком. Вершининым. И фотокопии документов, которые она для него копировала.
Злобин взял одну из кассет, повертел в руках.
— А проигрыватель есть?
— Есть.
Марина включила старенький магнитофон, вставила кассету. Из динамиков послышались голоса — мужской и женский.
Мужской голос (уверенный, властный): "Валя, нужны ещё схемы блока питания. И список испытательного оборудования."
Женский голос (Красина, но сорок лет назад — молодая, взволнованная): "Борис Степанович, я не могу больше. Если узнают..."
Мужской: "Не узнают. Ты же умная девочка. Ещё немного, и мы будем вместе. В Париже или Лондоне. Как мечтали."
Женский (со слезами в голосе): "Вы правда меня любите?"
Мужской: "Конечно, дорогая. Ты же знаешь."
Запись оборвалась. Злобин посмотрел на Марину.
— Сколько таких записей?
— Пять кассет. Мама записывала почти все их разговоры последние два месяца. Поняла, что он её обманывает.
— А фотографии?
— Документы КР-7. Мама их копировала в лаборатории ночами, когда никого не было.
Злобин листал фотокопии. Технические схемы, списки персонала, планы испытаний. И в самом конце — документ, который заставил его сердце учащенно биться.
"Совершенно секретно. От полковника Вершинина Б.С. заместителю председателя КГБ СССР Сомову В.И. О возможности контролируемой передачи технологий КР-7 западным спецслужбам в рамках долгосрочной оперативной игры."
— Господи, — выдохнул Злобин. — Это не была утечка. Это была санкционированная операция.
— Что?
— Они специально передавали технологии на Запад. Официально. По приказу сверху.
Он перечитал документ ещё раз. Там чёрным по белому было написано: технологии КР-7 устарели, на Западе уже есть аналогичные разработки, но можно использовать их передачу для "внедрения дезинформационного компонента" и "создания каналов обратной связи с западными спецслужбами".
— Марина Владимировна, а кто ещё знает об этих записях?
— Никто. Мама сказала — только в случае её смерти. И только вам.
— Почему мне?
— Сказала — вы единственный честный человек из тех, кого она знает в полиции.
Злобин сложил документы обратно в пакет.
— Мне нужно это изучить спокойно. Но не здесь.
— Заберите. Мне это не нужно.
— А вам куда-то нужно уехать. Сегодня же.
— Куда?
— К родственникам в другой город. На дачу. Куда угодно, но подальше от Москвы.
Марина кивнула.
— У меня есть сестра в Туле. Могу к ней.
— Поезжайте прямо сейчас. Ночным поездом. И никому не говорите, куда едете.
— А мама? Похороны...
— Подождут. Сначала нужно остаться живой.
Пока Марина собирала вещи, Злобин изучал документы. Картина становилась всё яснее и одновременно всё запутаннее. Получается, что передача КР-7 была санкционированной операцией КГБ. Но тогда почему пострадали ни в чём не повинные люди? И кто сейчас убирает свидетелей?
Ответ пришёл, когда он добрался до последней страницы служебной записки. Там стояла виза:
"Согласовано. Операцию провести в строжайшей тайне. Список участников ограничить. В.И. Сомов. 15.07.74."
И ниже — другим почерком:
"К исполнению. Кураторство от отдела возложить на майора Плешакова А.В. 20.07.74."
Плешаков. Сорок пять лет назад он был майором и курировал передачу технологий на Запад. А теперь — генерал ФСБ и убирает всех, кто может об этом рассказать.
— Марина Владимировна, быстрее собирайтесь. Мне кажется, время на исходе.
Как будто в подтверждение его слов, внизу послышались выстрелы.
Первым инстинктом было броситься к окну, но Злобин удержался. Вместо этого он выключил свет в квартире и осторожно приподнял краешек шторы.
Внизу, у подъезда, лежали два тела. Машина охраны стояла с открытыми дверями, но людей в ней не было видно. А из-за угла дома медленно выдвигалась тёмная "Волга".
— Чёрт, — пробормотал он. — Марина Владимировна, есть другой выход из дома?
— Есть. Через двор, но там...
— Показывайте быстро.
Она провела его через кухню на балкон. Действительно, можно было спуститься по пожарной лестнице во двор, а оттуда через арку — на параллельную улицу.
— Но я боюсь высоты, — призналась Марина дрожащим голосом.
— А я боюсь пули в затылок. Что страшнее?
Они спустились по скользкой от дождя металлической лестнице. Злобин старался не думать о том, что внизу может их ждать засада. Пистолет он держал наготове, но понимал — против профессиональных убийц его пистолет может оказаться бесполезным.
Двор был пуст. Только редкие лужи отражали свет фонарей да где-то мяукала кошка. Они добрались до арки, ведущей на соседнюю улицу.
— А теперь что? — прошептала Марина.
— А теперь молимся, чтобы моя машина была там, где я её оставил.
Машина была на месте, но рядом с ней топтались двое мужчин в тёмной одежде. При виде Злобина один из них шагнул вперёд.
— Полковник Злобин? Вас просят проехать для разговора.
— Кто просит?
— Люди, которым важно знать, что вы нашли в доме.
— А если я откажусь?
Мужчина молча отвёл полу куртки, показав кобуру с пистолетом.
— Тогда разговор всё равно состоится. Но при менее комфортных обстоятельствах.
Злобин оглянулся. Марина дрожала от страха и холода, прижимая к груди сумку с вещами. В её глазах он увидел мольбу — сделайте что-нибудь, спасите.
— Хорошо. Но женщина остаётся.
— Женщина едет с нами.
— Тогда не едем.
Второй мужчина, молчавший до этого, достал рацию.
— База, это Волк. У нас проблема. Товар не хочет грузиться добровольно.
Из рации донёсся треск, потом знакомый голос:
— Волк, это Центр. Действуйте по плану Б.
Злобин узнал голос. Это был полковник Кравцов, помощник Плешакова.
— Понятно, — сказал первый мужчина и направил пистолет на Марину. — Полковник, у вас есть тридцать секунд принять решение.
В машине
Ехали молча. Злобин сидел на заднем сиденье рядом с Мариной, впереди — двое "водителей". Пакет с документами лежал у него в кармане куртки, и он молился, чтобы его не обыскали до прибытия в пункт назначения.
Марина держала его за руку — её пальцы были ледяными. Он чувствовал, как она дрожит, и ненавидел себя за то, что втянул её в это. Надо было настоять, чтобы она уехала сразу после гибели матери. Но поздно думать об этом сейчас.
— Далеко едем? — спросил он у водителя.
— Недалеко. Минут двадцать.
— А куда именно?
— На дачу. К человеку, который хочет с вами поговорить.
— Плешакову?
Водитель не ответил, но по его лицу Злобин понял — угадал.
Они выехали за МКАД, свернули на Рублёвское шоссе. Дачные посёлки мелькали за окнами — тёмные, пустые в это время года. Наконец остановились у высокого забора с воротами. Ворота открылись автоматически.
Дача оказалась большой, двухэтажной, с широкими окнами и террасой. Свет горел только на первом этаже. У крыльца стояли ещё две машины.
— Выходим, — сказал водитель.
В доме их встретил сам Плешаков. Без пиджака, в свитере, с кружкой чая в руках. Выглядел домашне и дружелюбно, если не считать двух автоматчиков, стоявших по бокам от него.
— Алексей Сергеевич! — он улыбнулся, как старому знакомому. — Проходите, проходите. Надеюсь, дорога была не очень утомительной?
— Где мои люди? Охрана?
— Ваши люди живы. Спят. Получили небольшую дозу снотворного. К утру проснутся.
— А зачем весь этот спектакль?
— Присаживайтесь, поговорим. — Плешаков указал на кресла у камина. — Чай, кофе? А вы, девушка, как вас зовут?
— Марина, — еле слышно ответила Воронова.
— Марина. Красивое имя. Вы сильно похожи на свою мать. Валентина Борисовна была очень красивой женщиной.
— Вы её знали?
— Конечно. Мы работали вместе сорок пять лет назад. — Плешаков отпил чай, поставил кружку на стол. — Алексей Сергеевич, вы ведь нашли документы? Те самые документы, которые так долго искали мои люди?
— Нашёл.
— Покажите.
— А если не покажу?
Плешаков кивнул одному из автоматчиков. Тот подошёл к Марине, приставил дуло к её виску.
— Тогда девушка умрёт. А потом умрёте вы. А документы мы всё равно найдём.
Злобин достал пакет из кармана, бросил на стол.
— Вот. Забирайте.
Плешаков, не торопясь, развернул пакет, достал кассеты и бумаги. Просмотрел всё внимательно, кивая.
— Да, это то, что нужно. — Он поднял голову, посмотрел на Злобина. — Знаете, что здесь написано?
— Знаю. Что КР-7 передавали на Запад официально. По заданию КГБ.
— Правильно. А ещё здесь написано, кто курировал операцию. Молодой майор Плешаков. Это я, если что.
— Понятно. И теперь вы убираете всех свидетелей, чтобы скрыть свою роль?
Плешаков рассмеялся.
— Алексей Сергеевич, вы меня недооцениваете. Моя роль в операции КР-7 не секрет. Наоборот, она в моём послужном списке как успешно выполненное задание.
Злобин растерянно посмотрел на него.
— Тогда зачем гибель людей?
— А вот это более сложный вопрос. — Плешаков встал, прошёлся к камину. — Видите ли, в документах по КР-7 есть одна проблема. Там указано, что технологии передавались в рамках "дезинформационной операции". То есть якобы для обмана противника.
— И?
— А на самом деле никакой дезинформации не было. Технологии передали настоящие, работающие. За очень хорошие деньги.
— То есть это была обычная продажа секретов?
— Совершенно верно. Только замаскированная под патриотическую операцию.
Марина вдруг всхлипнула, и этот звук разрезал тишину, как нож. Злобин посмотрел на неё — лицо белое, губы дрожат. Обычная женщина, дочь, которая просто хотела похоронить мать и жить дальше. А теперь сидит с автоматом у виска и слушает про государственную измену.
— Значит, вы тогда торговали секретами, а сейчас убираете свидетелей, — медленно проговорил Злобин. — Но ведь прошло сорок пять лет. Кому это сейчас интересно?
Плешаков усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Мне шестьдесят семь лет, полковник. Я всю жизнь служил государству. Хочу уйти на пенсию с чистой репутацией, а не под следствием за государственную измену.
— А люди? Штерн, Красина, Ильин? Они что, не хотели жить?
— Штерн сам виноват, — голос Плешакова стал жёстче. — Сорок лет молчал, а тут решил играть в детектива. Начал копать, искать связи. До меня дошли слухи, что он собирается писать мемуары.
— И вы решили его остановить.
— Я решил защитить интересы государства. И свои тоже, да. — Плешаков подошёл ближе, и Злобин увидел в его лице что-то человеческое, усталое. — Понимаете, полковник, в семидесятые годы многие из нас понимали, что система трещит. Умные люди делали заначки. На чёрный день.
— Заначки из государственных секретов?
— А что нам оставалось? Мы же не вожди, чтобы получать конверты с валютой от партии. — Плешаков горько рассмеялся. — Мы были обычные офицеры. С пенсией в сто двадцать рублей.
Марина вдруг заговорила, и её голос звучал на удивление твёрдо:
— А моя мама? За что вы её убрали? Она же молчала всю жизнь!
Плешаков посмотрел на неё с чем-то вроде сочувствия.
— Ваша мама, девочка, была очень наивной. Она поверила Вершинину, что их операция — это месть системе за сломанные жизни. Романтика, понимаете? А когда поняла, что её просто использовали, стала опасной.
— Она же никому не рассказывала!
— Рассказала ему. — Плешаков кивнул на Злобина. — А он копает дальше. И рано или поздно докопался бы до меня.
Злобин чувствовал, как в груди нарастает злость. Чистая, холодная злость на этого человека, который так спокойно рассуждает о преступных помыслах.
— Сколько ещё людей вы собираетесь убрать?
— Столько, сколько понадобится. — Плешаков снова сел в кресло, взял кружку с остывшим чаем. — Знаете, что забавно? Если бы Штерн не начал искать правду, все бы остались живы. Красина дожила бы до естественной старости. Ильин продолжал бы наслаждаться богатством. А я спокойно вышел бы на пенсию.
— И совесть бы вас не мучила?
— Совесть? — Плешаков поставил кружку на стол так резко, что чай расплескался. — Полковник, я сорок лет отдал службе! Сорок лет! Ловил шпионов, предотвращал теракты, защищал границы! И что получил взамен? Квартиру в панельном доме и дачу на шести сотках!
— А другие получали ещё меньше и не продавали родину.
— Не читайте мне лекции о патриотизме! — Плешаков вскочил с места. — Где был ваш патриотизм, когда страну разваливали? Где были ваши принципы, когда партийная номенклатура грабила народ?
В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание дров в камине и тикание часов на стене.
Злобин понял, что перед ним сидит не просто убийца. Сидит человек, который когда-то искренне служил стране, а потом сломался. Разочаровался, озлобился и решил, что ему все должны.
— Анатолий Васильевич, — тихо сказал он, — а ведь когда-то вы были честным офицером.
— Был. — Плешаков опустился обратно в кресло, и вдруг показался старым и усталым. — Знаете, когда я получил майорские погоны, думал, что служу великой стране. Что наше дело правое.
— И когда перестали думать?
— Когда понял, что великой стране на нас наплевать. Что мы для неё — расходный материал. Что наши жизни ничего не стоят.
Марина вдруг всхлипнула громче, и автоматчик посмотрел на неё с раздражением.
— Можно я дам ей платок? — спросил Злобин.
— Дайте.
Он протянул Марине носовой платок, и она благодарно кивнула. Её руки дрожали так сильно, что она едва смогла его взять.
— Что теперь с нами будет? — спросила она.
Плешаков внимательно посмотрел на неё, потом на Злобина.
— Вы знаете слишком много. И документы видели. — Он помолчал. — Автокатастрофа. Ночная дорога, гололёд. Машина съехала в кювет, загорелась. Такое часто бывает.
— А следствие?
— А что следствие? Полковник Злобин вёз свидетеля в безопасное место. По дороге случилась трагедия. Я лично буду скорбеть на похоронах.
Злобин почувствовал, как сердце бьётся всё быстрее. Надо что-то делать, но что? Двое автоматчиков, сам Плешаков тоже явно вооружён. А у него только табельный пистолет.
— Анатолий Васильевич, а может, договоримся?
— О чём?
— Отпустите девушку. Она ничего не знает, ничего не понимает. Только имя матери позорит.
— А взамен?
— А взамен я исчезну. Официально — пошёл в запой после гибели свидетеля, подал рапорт об увольнении. Неофициально — уеду куда-нибудь далеко и буду молчать.
Плешаков задумался.
— Вы думаете, я вам поверю?
— А вам выбирать не из чего. Если нас уберёте — будут вопросы. Воронцов не дурак, поймёт, что происходит.
— Воронцов тоже может попасть в автокатастрофу.
— Тогда точно начнётся расследование. Слишком много случайностей.
Плешаков встал, прошёлся к окну, посмотрел в темноту.
— Знаете, полковник, мне вас жалко. Честного, принципиального. Таким, как вы, в нашем мире жить тяжело.
— Зато спать спокойно.
— Да уж. — Плешаков обернулся. — Хорошо. Последнее предложение. Девушку отпускаю. Она уезжает из Москвы, меняет фамилию, живёт тихо. А вы... вы станете моим человеком.
— Как это?
— А очень просто. Будете докладывать мне обо всём, что касается старых дел КГБ. О том, кто что ищет, кто какие вопросы задаёт. За хорошую зарплату, естественно.
Злобин посмотрел на Марину. Она смотрела на него с отчаянной надеждой в глазах — спасите меня, умоляю, согласитесь на всё что угодно, только дайте мне жить.
А ещё он вспомнил свою Марину, жену. Если он откажется, то больше ее не увидит. Если согласится — станет таким же, как Плешаков. Предателем в погонах.
— Сколько времени на размышления?
— Минута. — Плешаков посмотрел на часы. — После чего я отдам команду, и вас повезут оформлять автокатастрофу.
Тишина была оглушающей. Даже дрова в камине как будто перестали потрескивать. Марина смотрела на него, не моргая, и он видел, как по её щекам текут слёзы.
Ему вспомнился отец, который говорил: "Алёша, запомни — как только ты начнёшь торговать принципами, ты перестанешь быть человеком".
— Анатолий Васильевич, — медленно проговорил он, — а вы помните, зачем пошли служить в органы?
— При чём тут это?
— Просто интересно. Наверное, хотели защищать людей? Ловить плохих парней? Делать мир лучше?
Плешаков нахмурился.
— К чему вы ведёте?
— К тому, что где-то по дороге мы потерялись. Вы — раньше, я, возможно, сейчас потеряюсь. — Злобин встал с кресла. — Но знаете что? Я вас понимаю. Правда понимаю. Система предала вас, страна рухнула, идеалы оказались фальшивыми. И вы решили жить для себя.
— Вы согласны?
— Нет.
Слово прозвучало тихо, но в наступившей тишине показалось выстрелом.
— Что "нет"?
— Не согласен стать вашим человеком. Не согласен торговать совестью. Не согласен предавать всё, во что верил.
Лицо Плешакова каменело на глазах.
— Полковник, вы подписываете себе смертный приговор.
— Возможно. Но подписываю его сам, а не продаю душу дьяволу.
Марина всхлипнула и закрыла лицо руками. Автоматчики переглянулись, ожидая команды. Плешаков долго молчал, глядя в огонь камина.
— Знаете, — наконец сказал он, — я вас уважаю. Искренне уважаю. В другое время, при других обстоятельствах, мы могли бы быть друзьями.
— В другое время я бы вас арестовал.
— Наверное. — Плешаков повернулся к автоматчикам. — Ребята, ведите их к машине. По плану номер два.
Один из автоматчиков кивнул, взял Марину за руку, поставил на ноги. Второй подошёл к Злобину.
— Пошли, полковник.
— Подождите, — вдруг сказала Марина.
Все обернулись к ней.
— У меня есть предложение, — её голос дрожал, но слова звучали чётко. — Отпустите полковника. А меня оставьте.
— Марина, что вы говорите? — Злобин шагнул к ней.
— Я говорю правду. — Она посмотрела на Плешакова. — Вам нужно, чтобы никто не знал про документы. Хорошо. Я буду молчать. Всю жизнь. Дам какую угодно подписку.
— А полковник?
— Полковник без документов ничего доказать не сможет. Его будут считать фантазёром.
Плешаков заинтересованно посмотрел на неё.
— Интересная мысль. Но почему я должен вам верить?
— Потому что я хочу жить, — голос Марины стал твёрже. — У меня есть дети. Я буду молчать, чтобы они остались живы.
— А если передумаете?
— Тогда вы меня найдёте. У вас хватает людей.
Злобин смотрел на эту худенькую женщину и не узнавал её. Полчаса назад она тряслась от страха, а сейчас торговалась с убийцей за его жизнь.
— Марина Владимировна, не надо. Это моя работа, моя ответственность.
— А это моя жизнь, — твёрдо ответила она. — И ваша тоже.
Плешаков задумался, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.
— Вы предлагаете интересный вариант. Но есть проблема — полковник слишком принципиальный. Он не остановится.
— Остановлюсь, — тихо сказал Злобин.
— Почему?
— Потому что если продолжу расследование, вы убьёте Марину. А я этого не переживу.
Плешаков внимательно посмотрел на него.
— Вы готовы поступиться принципами ради жизни незнакомого человека?
— Готов.
— Даже, если это будет означать, что убийцы останутся безнаказанными?
Злобин помолчал, борясь с самим собой. Всю жизнь он верил, что справедливость важнее всего. Что преступники должны отвечать за свои дела. А сейчас приходилось выбирать между справедливостью и человеческой жизнью.
— Готов, — повторил он.
— Интересно. — Плешаков встал, подошёл к камину, подбросил полено в огонь. — А знаете, что я думаю? Думаю, что вы всё равно не успокоитесь. Будете мучиться, искать, копать. Потому что такие люди, как вы, не умеют жить с нечистой совестью.
— Поживём — увидим.
— Да, поживём. — Плешаков повернулся к ним. — Хорошо. Договорились. Полковник, вы закрываете дело и забываете обо всём, что узнали. Девушка уезжает из Москвы и тоже забывает. Навсегда.
— А гарантии?
— А гарантии простые. Если кто-то из вас нарушит соглашение, второго не станет. Понятно объясняю?
Злобин кивнул. Марина тоже.
— Тогда можете ехать. Сергей, отвези их в город.
Один из автоматчиков направился к двери. Злобин последовал за ним, но на пороге обернулся.
— Анатолий Васильевич, а вы не боитесь, что однажды совесть проснётся?
Плешаков усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то болезненное.
— Совесть, полковник, это роскошь, которую я не могу себе позволить.