Пилот торопливо высадил нас в Усть-Порте и сразу улетел. Федечкин вздохнул, глядя на поселок.
- Лишь бы до парома ничего не нарыла, - пробормотал он себе под нос. - А то до весны тут застрянем.
- Капитан, я всё слышу, - с усмешкой сказала я. - Веру заберу к Марии Ильиничне, а мужчин нужно где-то разместить. Возьмете это на себя. Встретимся в шесть часов вечера в администрации.
И тут мне пришла в голову гениальная мысль, я посмотрела на Ивана, широко улыбнулась и радостно выдала:
- И еще подумайте над отчетом, ведь вы вели это дело, вам его и заканчивать.
- Но как же это, Александра Ивановна, это же вы всё раскрыли, - растерялся Федечкин, - и это, Каюмов при вас умер и Садыкова вы того...
- По этим эпизодам я объяснительные напишу. Вставите потом в свой отчет. Выполняйте, капитан. И в управление, Хабибулину доложите о ходе расследования.
Мария Ильинична обласкала Веру, накормила нас лапшой, напоила чаем. За обедом я расспрашивала Веру про староверов.
- Они живут очень спокойно, постоянно трудятся, молятся, книги божественные читают. На всем своем. Представляете, - оживилась Вера, - у них овцы есть, живут в хлеву. Они их стригут, потом эту шерсть чешут гребнями, прядут, ткут. Ткацкий станок у них старинный. Валенки валяют, варежки вяжут. Они и курочек держат в теплых загонах, такие в каждом доме у них есть. В навигацию закупают зерно, а потом мелют его на мельнице и хлеб пекут. Капусту квасят в бочках, яблоки мочат.
- А на что же они всё это закупают?
- Ягоды собирают, грибы, охотятся, рыбу ловят, шкуры выделывают. Да те же валенки продают, платки вязанные. Вот только всё меньше их остается. Молодежь уезжает, не хотят в тундре жить. Как они не отгораживаются от мира, он всё равно к ним проникает, в навигацию приходится торговать, общаться. И самое для них плохое, женщины почему-то не беременеют. Детей нет, а для их веры это самое главное. Чтобы детишек много было.
- Откуда они в тундре-то взялись? Ну в Сибири — понятно, но на Таймыре?
- С начала XVIII века на полуострове появились крестьяне-староверы, которые приезжали нелегально. Власти Енисейской губернии были обеспокоены падением влияния религии в Затундринской волости и устроили гонения на староверов, вот и бежали они в места, где никто не достанет, - лекторским тоном проговорила Вера. - Ой, я такой материал собрала, на несколько очерков хватит. Жаль только, что камеру в избе оставили. Она цела?
Я отрицательно покачала головой.
- Влад расстроится, - грустно сказала Вера. - Ой, а как же мы про Хадко фильм снимать будем?
Я посмотрела на нее удивленно. Потом вспомнила, что про Хадко разговора не было.
- Так не про кого снимать, - отозвалась Мария Ильинична. - Погиб охотник в тундре. Сегодня привезли его и Садыкова. Ненцы похороны готовят. Гробы сколотили, вещи поломали, порвали. Шесты подготовят и будут похороны.
- Его тоже убил Садыков? - с ужасом спросила Верочка.
- Он его ранил, Каюмов скончался от гангрены, - ответила я и опять почувствовала тоску, вспомнив изможденное лицо охотника. Встряхнулась и бодро добавила: - Поели, пошли теперь в Дом культуры.
- Зачем? - вытаращила глаза Вера.
- Эх ты, журналистка, - покачала я головой, - не знаешь местных обычаев? Поел - надо идти плясать, услаждать взоры хозяев.
Мария Ильинична мелко засмеялась в кулачок, тут и Вера улыбнулась.
- Связь тут либо в Доме культуры, либо по "городскому" в администрации.
Что сказать. Разговор Веры с родителями был эмоционален, наполнен слезами и взаимными признаниями в любви. Однако Вера проявила твердость и на категоричное заявление Людмилы, чтобы она немедленно возвращалась в Москву, ответила не менее категоричным отказом.
- Мама, да пойми ты, у меня тут такая жизнь, - говорила Вера. - Яркая, интересная. В отпуск приеду к Новому году.
Я тоже позвонила родителям, сказала, что у меня все хорошо, дело закрыла, но немного задержусь в Норильске.
- Мама, я тебе раньше не говорила, но я встретила Сашку Аркадьева.
- Того, в которого ты все школьные годы влюблена была?
- Откуда ты знаешь?
- Да на тебя достаточно было посмотреть, когда ты о нем говорила, и сразу все понятно становилось. И как он? Сильно изменился?
- Нет, стал еще лучше, - сказала я и невольно улыбнулась. - Мама, это глупость, наверное, но я опять в него влюбилась.
- Да какая же это глупость? Это счастье, дочка. Не упусти его.
Я отправила Веру к Марии Ильиничне, а сама пошла в администрацию. Меня встретили Федечкин и оперативники с бледными лицами. Один из оперов, тяжело сглотнув, сказал:
- Нашли. Она как живая. Чего только в жизни не видел, но это... невыносимо.
- Опознание провели. Надо подготовить ящик для транспортировки, - уставившись в окно процедил Федечкин. - Вот думаю, хорошо, наверное, что родители ее умерли. Тяжело бы им было на нее смотреть, - и без всякой связи добавил. - Паром придет послезавтра. Надо машину Александра Ивановича перегнать будет.
Федечкин еще что-то говорил, а я думала о том, что вопреки всему мне сейчас хорошо в этом далеком северном поселке. Все закончилось. Задача выполнена. Я полезла в сумку, хотела достать мятную конфетку, оставшуюся после полета, и увидела записную книжку. Из нее выглядывал кончик письма.
«Дорогая Оля!
Ты не представляешь, как мне не хватает тебя, Красноярска, Норильска, моих родителей – всего, что делает жизнь настоящей. Часто вспоминаю, как мы гуляли по городу, сидели в кафе, болтали о пустяках и смеялись. Теперь это кажется далеким, почти нереальным миром, куда мне не вернуться.
Оля, я не знаю, что еще сказать тебе о Степане. Я уже много писала о нем. Все так запутано. Люблю его, но это чувство меня сковывает. Он – весь мой мир, но я понимаю, что наша любовь не имеет будущего. У него жена, скоро родится второй ребенок.
Мы встречаемся в его старом доме. Иногда там я чувствую себя счастливой. Но мы прячемся, как воры, боимся чужих глаз. Это меня изматывает.
Степан давит на меня, обижает. Требует, чтобы я уехала, сделала аборт. Я под его постоянным контролем, словно вещь, а не человек. Иногда мне становится страшно. Боюсь его расстроить, сказать что-то не то, сделать неправильно. И в то же время, когда он рядом, я все равно к нему тянусь. Не знаю, как это объяснить.
Пишу тебе, потому что ты – единственный человек, которому я могу довериться. Я сама загнала себя в ловушку.
И все же я хочу решительно поговорить с Астафьевым. Хочу потребовать, чтобы он ушел от жены, как обещал мне в начале наших отношений.
Прости, что обременяю тебя своими проблемами. Но я больше не могу носить эту боль в себе. Пиши, не сердись на меня. Мне очень нужна твоя поддержка.
С любовью, Зина."
- И почему ты, Оля, не пошла с милицию ч этим письмом, - прошептала я, ни к кому не обращаясь. - Тут же прямые оказательства.
Но что толку рассуждать о том, что могло бы быть, или что уже свершилось. Любовь, конечно, чувство возвышенное, способное окрылить и подарить мгновения счастья. Но что, если это счастье построено на зыбкой почве — на отношениях с мужчиной, который уже давно женат и имеет детей? Сердце шепчет: «Он любит меня по‑настоящему, а с женой лишь из привычки», но разум-то должен напомнить: такие отношения подобны замку из песка, который смоет первая же волна реальности.
М-да... История не знает сослагательного наклонения.