- Кого там в такую рань принесло? – удивилась Глафира, услышав, как стукнула калитка. – Неужто Клавдия с каким-нибудь поручением прибежала… - Глаша задернула занавеску на печи, где спали дети, и вышла.
Как же она удивилась, увидев у крыльца одетую в черную плюшевую телогрейку, закутанную в платок, Наталью Никитичну Гурьянову. Опираясь на палку, она все равно стояла прямо, как солдат на посту. Глаша не сразу узнала, потому как еще не рассвело, и только тусклый свет от окна ее дома падал на крыльцо, вот и поняла, кто перед ней.
Начало здесь: Солдатка (глава 1) | Ясный день | Дзен
- Ой, батюшки, а что же это вы… Наталья Никитична, не признала сразу вас в темноте… доброго вам утречка.
- Уж не знаю, будет ли оно тебе доброе… Здравствуй, Глафира, где тут присесть мне?
- Так чего же на улице, в избу, в избу проходите…
- Дети дома?
- А где же им быть, дома… Мишу-то моего, может слыхали… - Глаша сразу скривила губы, приготовившись плакать.
- Слыхала, как же не услышать, ты же наша, Орешинская, давно знаем про твою беду. – Наталья Никитична увидела скамеечку у крыльца и направилась к ней.
- Ой, я вам счас постелю…
- Царица я что ли, стелить… так присяду…
- Так холодная… - Сама она была в старом платьице и поверх его телогрейка, а еще платок на голове, все-таки прохладно на улице.
- А мне не рожать, я свое «отражала». – Она присела, но по-прежнему держалась за палку.
- Да вот поставьте, чтобы не мешала, - подсказала Глаша, показав на палку, и хотела забрать ее у гостьи. Но Наталья вцепилась в свою временную трость: – Не трожь, она мне еще пригодится, я этой палкой по твоему мягкому месту пройдусь, чтобы ты поумнела. Тут вишь, какое дело, пару раз поддашь, а оно в голову передается, сразу умнеет человек… вот не пойму какая связь, но помогает.
Глафира, услышав, отпрянула, сразу в лице изменилась, телогрейка, что на плечах была, чуть не свалилась, она ее поправила.
- Не пойму, Наталья Никитична, чего это вы… и к чему это… никак в обиде на меня… а за что? Я вдова, у меня детей трое, мал мала меньше, а вы на меня палкой… в моем-то доме…
- Ну тогда пошли за ворота, чтобы не в твоем доме.
- Да что же вы на меня так, чего я вам сделала?
- А чего тебе Анна сделала? Ты думаешь, зачем я приехала? Небось увидела вчерась, так и от радости и сплясать готова, потому как знаешь, зачем я приехала. Твоя сестра Стешка грязную весть привезла в Орешино, да по всему селу пустила.
Утро уже, а еще и не рассвело толком, поэтому не видно почти лица Глафиры. А лицо у нее теперь пунцовое, поняла она, зачем Наталья Гурьянова явилась к ней.
- А я разве виновата? – спросила Глафира. – Разве у меня офицер квартировал? Разве мне он руки целовал, а может и еще чего…
Гулко стукнула палка у самых ног Глафиры, со всей силы стукнула ею по земле Наталья Гурьянова. И сила, надо сказать, в этой немолодой женщине, родившей и вырастившей с мужем шестерых детей, была еще не малая.
Глаша только и успела ойкнуть, ведь еще чуть-чуть и по ногам пришелся бы удар. Но Наталья выверила расстояние и удар этот был упреждающим.
– Цыц, курица! У тебя муж геройски пал, а ты позоришь его имя сплетнями про Анну. Или может к себе офицера хотела забрать? Ну так и взяла бы, да выхаживала, да не спала бы ночью, а у постели сидела… ну-уу, чего не забрала?
- Наталья Никитична, а как же я забрала бы, если Анна уже к себе привела…
- А куда ей деваться, если у порога раненый, или может дверь перед его носом закрыть? И где у тебя совесть спряталась, когда ты мою сноху грязью мазала? Как тебе в голову такое втемяшилось? А? – От негодования Наталья стала стучать палкой по земле. – До самого Орешина дошло, про нашу семью теперича всякий языком мелет, а все из-за тебя…
- Да я тут причем? Все видели, что Анна офицера приняла… я ничего не говорила… одно только и сказала, что сына вашего она не любит… ну, может не любит…
- А ты кто, чтобы рассуждать о любви моей снохи? Кто тебя на это надоумил?
- Я только один раз сказала, мне так показалось… а то, что руку ей поцеловал, так это не я… это другой человек видел… и это правда…
- А ты и позавидовала!
- Я? Да что вы? Да зачем мне?
- Глашка, я тебя насквозь вижу, помню, как поглядывала на моего Колю, да только он в твою сторону не смотрел, уж я знаю. А вот Анну в жены взял по любви. А уж любит она его, или нет, это тебя не касается.
- Поняла я, не лезу я к ней.
- Чего уж там, сделала дело, теперь это подлое дело само делается. Вот что, голубушка, если вздумаешь между Николаем и Анной встать, не посмотрю, что дети у тебя, возьму грех на душу, будешь с синяками ходить…
- Даже не думала…
- Думала, думала, не отказывайся.
- Клянусь, не трогаю я вашу Анну, раз она вам так дорога…
Наталья вздохнула и уже миролюбиво сказала: - А мне вся моя семья дорога… - она еще раз горестно вздохнула, - на Васю моего старшего похоронку получили…
Глафира ахнула. – На Василия? Когда?
- Да вот на днях. Нет моего Васи, сноха Мария вдовой стала как и ты… внуки осиротели… ох, горюшко… а ты говоришь, дорога мне Анна. Все они мне дороги. Вот и ты дорожи своими детьми, не разевай рот на чужой огород…
- Да что вы, не хотела я, ну вот как-то обидно мне стало, ну поймите вы меня, я ведь с детства вас знаю, уважаю вас…
- Ежели меня уважаешь, то и семью мою уважай.
Глафира, подкошенная не только выговором от Натальи, но и скорбной вестью, присела рядом с Гурьяновой. – Как подумаю, что Михаила нет, так все внутри переворачивается… да и сколь уже нас вдовых в селе…
- Так вот и нечего грызтись, друг дружки держаться надо, помогать, беда-то одна… Анне тоже несладко напраслину терпеть… ты это, скажи, кто там про то, что руку ей поцеловал солдатик… кто это брякнул?
Глафира махнула рукой. – Да-аа, девчонка зелёная совсем, не со зла она, по простоте своей ляпнула.
- Не от большого ума значит. – Наталья стала подниматься. – На работу тебе надо, задержала я тебя, да и мне пора, сёдни же домой мне надо, обещал Савелий заехать по пути, забрать.
- Хоть бы в дом зашли, а то на улице держу вас.
- Не надо мне в дом, чего детей пугать, ты бы лучше лишнее языком не брякала, дети растут, им умная мамка нужна, а не побрякушка какая-то… И вот еще, - Наталья развязала узелок, а там маленький туесок с мёдом, - возьми.
- Да что вы, не надо мне…
- А я не тебе, я детям привезла… ну и ты попробуй, наш это мед, орешинский, подсласти чуток мою горькую правду, что нынче тебе сказала.
- Спасибо, Наталья Никитична… я там при первой оказии передам Стеше, чтобы ничего лишнего про Анну не сказывала…
- Не скажет, я уж позаботилась, - ответила Гурьянова и негромко рассмеялась. – Ну, оставайся, да будь здорова, - она посмотрела внимательно на Глафиру: - Деток береги.
И как только закрылась за ней калитка, Глафира снова присела на ту же скамейку и пробормотала: - Господи, что это было? Что за ураган? А если бы я за Николая вышла и у меня такая свекровь была… может и хорошо, что не вышла?
Держа в руке туесок с медом, пошла домой, чтобы успеть покормить детей.
***
Анна, оставив свекровь дома, заранее попрощалась, потому что Наталья Никитична уезжает, Савелий за ней заехать должен. Передав приветы всем родным, что живут в Орешино, Анна попрощалась и торопливо пошла на овощные склады.
Клавдия уже была там, а еще дед Иван со своим Орликом стоял в сторонке, ждал распоряжения председателя. Мужиков мало осталось, вот только мальчишки и деды. Иван Андреевич был еще в силе, хоть и за семьдесят ему. Года три как овдовел, и жил теперь один, помогая с лошадьми, - конюх, одним словом. Но на его плечах много забот лежало, и он помогал, не считаясь ни со временем, ни со здоровьем. Председатель ценил и уважал Андреевича, в шутку называл своим заместителем.
И вот стоит Андреич, воздух утренний нюхает, погоду «прочитать» пытается (это он так предсказывает, какой день нынче будет), а тут бригада Клавдии собралась, председателя ждут, видно известить о чем-то желает. Тут и Анна подошла, поздоровалась, Глафира глянула на нее и лицом потемнела, но кивнула в ответ. Остальные тоже сдержанно поздоровались, Анна же, напротив, была бодра, улыбалась и в шутку спросила: - Ну что, девоньки, потрудимся нынче для фронта, для победы?
- Кто-то на всех фронтах трудится, - ворчливо заметила Клавдия.
Скажи это днем раньше, промолчала бы Анна, глаза опустила и обиду затаила бы. Но в этот раз повернулась резко, в глазах огонь и непокорность: - Это про какой ты фронт, Клавдия Кирилловна, намекаешь?
Все женщины обернулись, притихли. Смотрят на Анну и не узнают, будто подменили ее, того и гляди, в бой бросится.
- Ты чего это? Какая муха тебя укусила? – спросила бригадир.
- Есть тут двуногие мухи, вот они и кусают почём зря, - огрызнулась Анна.
- Это на кого намекаешь? – возмутились женщины.
- На кого намекают – понял, - она посмотрела на притихшую Глафиру, которая теперь и слова боялась сказать в сторону Анны.
Тоня тоже сидела притихшая, еще не совсем поняла, о чем речь, но догадалась, что всё это тянется с того дня, как военный у Анны жил. Сама же Анна пронзительно взглянула на Тоню, готова была и ей колкое слово сказать, но девчонка хлопала глазами, смутившись взгляда односельчанки. Анна пожалела ее, не стала при всех ругать, хоть и знала, что про тот поцелуй Тоня всем доложила. Молодая еще, может и не корысти ради, а просто впечатлилась поступком офицера.
Тут подошел председатель Степан Матвеевич Коротченко. Интересно за ним наблюдать, когда идет: руки левой нет, а правой размахивает, будто помогает себе шагать.
- В красный уголок все, - распорядился он, и народ потянулся в контору, где только-только растопили печь после холодной ночи, и можно немного согреться.
- Долго говорить не стану, потому как некогда. Первый вопрос благодарственный. Выражаю благодарность Анне Серафимовне Гурьяновой за то, что помогла заболевшему в дороге красноармейцу Федору Григорьевичу Старковскому, земляку нашему. Путь его лежал в свой район, а пришлось у нас остановиться. Так вот, позвонили нынче из Залужского и лично просили передать тебе, Анна, благодарность за помощь.
Все притихли. Анна сидела, не шелохнувшись, не ожидала такого поворота. Своими силами намерена была имя свое честное оберегать, а тут – благодарность.
Но не обошлось без язвительного слова, нашлась въедливая односельчанка, но не Глафира, а тетка Марфа, и сказала: - Да уж отблагодарили нашу Нюру, руку ей целовали…
Может в другой раз и рассмеялись бы, но теперь все молчали. Председатель взглянул на Марфу и негромко сказал: - А я бы так и ноги целовал… той сестричке, что меня с поля боя на себе вынесла. Росточком меньше меня, а вытянула. А ведь я даже имени ее не знаю, жива ли она – тоже не знаю. Эх, бабы, что мы еще можем вам в благодарность по нынешним временам, кроме как в пояс поклониться, да руки-ноги целовать.
Никто не сказал ни слова, все сидели с серьёзными лицами, признание председателя достало до самого сердца, каждый вспомнил своих мужиков, что-то свое нахлынуло, кто-то даже всхлипнул. И уже не до Анны им было, и не хотелось злословить и копаться в этой истории с офицером.
- Ну вот, первый вопрос закрыт. Теперь следующее. – Продолжил Степан Матвеевич. – На повестке дня у нас такое дело – как сберечь урожай до весны. Иван Андреевич доложил, мыши одолели…. Эта «серая армия» в обход любых замков всё подчистую уничтожит… а допустить этого нельзя. Что делать будем?
- Так это, Степан Матвеич, «кошачий батальон» туда, они враз всех переловят, - выкрикнул Иван Андреевич.
- А как это? Как их заставить склады охранять? – не поняла Клавдия, включившись в разговор.
- А чего тут непонятного? Несите кошек, котов, пусть послужат на пользу нам и фронту. Ну-уу, кто готов, перебросить на объект кошачью армию? – спросил председатель.
- Я могу своего Мурзика на время отдать… ну, на пару дней хотя бы, - предложила Анна.
- Да вон Муська моя – та еще охотница, пусть послужит, - сказала Марфа.
- Ну тогда я своего рыжего принесу… - согласилась Клавдия…
- Ага, твой рыжий всё село «озолотил», спасу нет от рыжего потомства, - крикнула Марфа, - пусти козла в огород… он там всех кошек переловит вместо мышей.
- Я свою Маняшу не отдам, если рыжего принесут, - возмутилась Глафира, - он и так ее под окнами караулит, гоню, гоню его, а все равно сидит морда рыжая, наглая…
- Тихо вы, раскудахтались! – Прикрикнул председатель. – Ничего с вашими «муськами» не сделается, потерпят ради наших общих забот, мне главное, чтобы от мышей очистили помещение… а с котятами… сами разбирайтесь. И всё на этом, кошачий вопрос закрыт. Иван Андреич, проследи, чтобы армию кошачью по складам распределили.
Народ стал расходиться, кто-то спорил, чья очередь котов и кошек нести, а кто-то посмеивался над самой ситуацией.
Утихомирилось село, затихли пересуды, не докучают Анну сплетнями, а напротив, заговорить норовят всякий раз, будто и не было ничего. Видно, миновала буря, поднявшаяся стихийно, да быстро утихла. И как это бывает после грозы, когда разъяснивается небо, даже солнце выглядывает.
Вот и Анна вздохнула свободно, улыбка вернулась на ее красивое лицо. И всё бы хорошо, но постучалась в дверь новая беда, теперь уже общая.
Поздно вечером слякоть на улице, то дождь, то снег, а потом всё стихло, вроде и ветра нет. Анна спать легла, но дочка не засыпает, всё про кота спрашивает. Мурзика Анна на три дня на склад относила, потом забрала, а то одичает на одних мышах-то. А следом другие своих хвостатых принесли, вот так и «дежурит пушистая армия», добро стережет. И теперь Мурзик дома, но когда спать ложились, не явился в срок. Анна так и легла, кот ведь часто на улице ночует, охотится там. Но дочка не может уснуть, хнычет, спрашивает про кота.
- Ладно, лежи, не вставай, я сама поищу его, - пообещала Анна и встала с постели. Накинула одежонку, обулась и вышла, стала кискать. Вышла в ограду, а потом за калитку, а там, на заборе, Мурзик. Позвала его, мяукнул и спрыгнул к хозяйке. Она его под телогрейку сунула, он и замурлыкал. – Экий ты бродяга, пошли домой.
И уже хотела уйти, но чуть поодаль, от забора за углом, будто кто-то тихо разговаривает. Анна остановилась, затаилась, жутко стало. Не бывало такого, чтобы в столь поздний час мужские разговоры слышались. Да и мужиков-то у них наперечёт. Если только молодежь, лет пятнадцати-шестнадцати, так не их это голоса. Да и спит нынче молодежь, устают на работе, некоторые даже лес валят, а потом спят крепко, так что не до ночных прогулок.
Прошла немного вперед, прислонилась к забору, слушает. Нет, слов не разберешь, но дымком потянуло, значит козью ножку смолят, самокрутка это значит. Стоит, а самой страшно, даже кот за пазухой притих, не мурлычет. Поняла она, что стоят они неподалеку от дома, где Тоня живет. «Неужто к Морозовым кто приехал»? – подумала она.
Но такого быть не может, у Морозовых нет никого, все мужики у них на фронте, только Антонина с матерью. И тут услышала Анна шум колес, телега тронулась, чуть тарахтя, прижалась Анна к забору, спрятаться негде, хорошо, что темно давно. И видит, чуть поодаль, мимо ее повозка проехала, очертания коня можно разобрать – справный такой конь. А в повозке два силуэта маячат. Анна каким-то чувством поняла, чужие это. Стоит, дышать боится, лишь бы не заметили ее.