В апреле Ольга позвонила маме. Разговор занял восемь минут. Потом она положила телефон на стол и долго смотрела в окно.
— Ты понимаешь, что я скажу отцу? — мама повторяла это уже четвёртый раз, голос всё тише. — Ты понимаешь?
Ольга понимала. Двадцать два года: каждое лето, почти каждые выходные, электричка с Ярославского вокзала, сорок минут в пути, рюкзак с продуктами. Грядки, поливка, шашлык в воскресенье, который заедали в восемь вечера, чтобы успеть на последнюю обратно. Двадцать два года, одни и те же разговоры, одни и те же грядки. Этим летом она не поедет. Решила в марте. Вслух сказала только в апреле.
Что творилось в мамином голосе, Ольга всё равно не могла описать. Не обида. Хуже, наверное.
Первые субботы
Она и сама не знала, что будет делать с этими субботами.
Первую провела дома. Просто провела: встала в девять, а не в шесть. Выпила кофе в своей кружке, у окна, в тишине. Не из термоса в электричке. Потом взяла книжку, купленную ещё в феврале и всё лежавшую на тумбочке. Прочитала сто двадцать страниц за один раз и ни разу не посмотрела на время. Это само по себе было странно, она давно не умела так читать.
Муж Саша позвонил из машины:
— Ну, точно не едешь?
— Точно.
— Ладно. Я тогда сам.
И поехал. Ольга не чувствовала вины. Точнее, чувствовала, но как-то фоново, не острой болью, а просто фоном где-то на краю. Подруга Ира написала в Телеграме: «Ну как ты там, не страшно?» Ольга написала «нет», потом стёрла и написала: «Пока ещё не знаю».
Вторую субботу она тоже провела дома. Гладила. Потом переложила все полки в шкафу, куда давно собиралась. Нашла там кофту, про которую забыла года три назад. Примерила. Налезла. Хорошая кофта.
К третьей субботе она дошла до Сокольников. Просто так, пешком от Преображенки, вдоль воды. У входа продавали чебуреки по 130 рублей, горячие, немного жирные. Взяла два. Сидела на лавочке, ела и думала: я вообще сюда когда-нибудь ходила? Выяснилось, нет. Двадцать два года, и ни разу.
Потом была ещё пара суббот. Рынок в Измайлово с Ирой, где они купили мёд и нашли лоток с хорошим сыром. Концерт в парке, куда Ольга вообще не планировала идти, просто шла мимо и задержалась на час. Обнаружила, что в Перекрёстке на её улице по утрам в субботу привозят нормальные помидоры из Краснодарского края, и она, кажется, пропускала это сто раз подряд, потому что в эти утра ехала на электричке.
Три книжки за лето. Раньше, за год, от силы две.
А вот следующее я совсем не ожидала отнести к тому лету.
Телефонные разговоры
Людмила Петровна звонила сначала каждый вечер. Ольга отвечала, рассказывала что-нибудь спокойное: погода хорошая, Ира позвала на рынок, нашли неплохую черешню. Мама слушала. Ничего не комментировала. Это само по себе было странно, обычно она комментировала.
К июлю звонки стали реже. Раз в три дня, где-то.
— Ну как у тебя? — спрашивала мама голосом, который Ольга всё никак не могла определить. Осторожным, что ли.
Ольга не сразу заметила эту осторожность. Она просто разговаривала. Говорила не про дачу и не про грядки, а про жизнь. Как сходила на концерт. Как нашла хорошую кофейню у Яузы. Мама слушала.
Один раз сказала:
— Думала, хоть в августе приедешь. Ну, раз не едешь, ладно уж.
«Ладно уж». Это была уступка. От Людмилы Петровны уступок не бывало никогда, Ольга это хорошо знала. Мама умела держать позицию неделями. Молча, без объяснений, но держала.
Саша возвращался с дачи раз в три недели. Говорил, что нашёл с тестем общий язык. Они там что-то чинили вместе, ели яичницу, смотрели новости. Без Ольги посередине. Ольга думала: может, я всю жизнь была буфером и не замечала? Хотя нет, замечала, конечно. Просто привыкла.
В конце июля мама приехала в Москву сама.
Позвонила утром в воскресенье:
— Я тут в вашу сторону еду, можно заеду?
— Конечно, мам.
Пришла с банкой крыжовникового варенья и с лицом человека, который тут совершенно случайно. Ольга налила чай. Они просидели три часа. Мама рассказала что-то про соседа Николая Семёновича, который поставил новый забор и теперь спорит с кем-то из правления СНТ. Ольга так и не разобралась с кем именно, но слушала. Ещё про огурцы, про то что в этом году они вышли огромные, но пустоватые. Ольга рассказала про концерт, про Сокольники.
Разговор шёл сам собой. Не через силу.
Уходя, мама остановилась в дверях, оглядела кухню:
— В гостях хорошо, а дома лучше, — сказала она. Помолчала. — У тебя тут уютно, кстати.
Ольга не ожидала этого услышать. Никогда за двадцать два года ни одного слова про её квартиру.
Что осталось от того лета
В сентябре Ольга поехала на дачу убирать. На машине, без рюкзака с продуктами. Привезла маме тёплые носки и мёд с Даниловского рынка, тот самый, измайловский.
Людмила Петровна встретила её у калитки. Посмотрела долго. Ничего не сказала, ни «вот и ты», ни «а всё лето тебя не было». Просто:
— Ну, заходи.
Они попили чай. Потом Ольга пошла полоть грядку с клубникой. Работала час молча. Мама возилась рядом с помидорами. Никто ничего не объяснял. Как будто так и было.
Отец позвонил через неделю:
— Мать говорит, ты правильно сделала. Я пока не согласен, но думаю.
Они оба засмеялись. Ольга не помнила, когда в последний раз смеялась с отцом по телефону так, что живот заболел.
Этой осенью она поедет в октябре убирать картошку. Может, ещё раз в ноябре, закрывать. А по субботам летом пока нет. Посмотрим.
Думала: надо было не ездить ещё лет пять назад. Хотя нет, не пять, может, три. Точнее, не три, вот тогда именно, когда стало так тяжело тащить рюкзак с Ярославского, что хотелось плакать в электричке, и не от усталости.
Стоило ей отказаться от дачи или надо было терпеть, пока само не выдержало? Я выбрала бы отказ раньше, но не уверена, что мама простила бы именно тогда. Подпишитесь: я пишу о том, о чём обычно не говорят вслух, но думают все.