В бытовке пахло старым деревом, сыростью и чабрецом. Этот запах был единственным, что Афанасий Петрович любил в своём нынешнем временном пристанище. Всё остальное — скрипучий пол, щель в окне, через которую вечно тянуло холодом, и вечный полумрак — он терпел. Лесничество под Нальчиком, Урванский участок — его вотчина уже без малого тридцать лет. Здесь он знал каждую тропу, каждый овраг и, казалось, каждое дерево в лицо. Вот скоро получит новую бытовку, передвижную, как прицеп, с печкой, удобным топчаном, солнечными батареями. Директор обещал.
За окном серело. Не утро и не вечер, а какая-то глухая, промозглая пора, когда туман с предгорий сползает в долину и укрывает лес мокрым, тяжёлым одеялом. Афанасий Петрович сидел на колченогом табурете, закутавшись в старый, вытертый до блеска на локтях бушлат. В закопчённом жестяном чайнике на походной газовой плитке забулькала вода.
Он любил этот момент тишины. Когда мир замирает, и слышен только гул пламени да собственное дыхание. Он бросил в кружку щепоть заварки — крепкий, почти чёрный чай, чтобы согреть кости. Старость подкрадывалась не только к суставам, но и к душе, принося с собой вязкую, холодную тоску по ушедшим временам.
Тишину разорвал звук.
Сначала — далёкий, едва различимый хруст веток. Афанасий Петрович замер, не донеся кружку до рта. Он настороженно прислушался. Лес умеет обманывать, но этот звук был настоящим. Тяжёлый, грузный топот. Кто-то ломился сквозь подлесок, не разбирая дороги.
«Лось», — мелькнула первая мысль. Но тут же пришла другая: «Не сезон». И третья, самая тревожная: «Почему один? И так шумно?».
Он отставил кружку. Звук приближался, теперь к нему добавился новый оттенок — частый, дробный топоток помельче.
«Детёныш».
Сердце пропустило удар. Мать с телёнком не бегут так безрассудно днём, если их не гонит смертельный ужас.
А потом раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Сухой, резкий хлопок выстрела. Эхо прокатилось по распадку и затихло где-то в тумане.
Афанасий Петрович вскочил так резко, что табурет с грохотом опрокинулся. Бросил взгляд на стену, где висела его верная «Тозовка», и рванул к двери.
— Ах вы ж... — выдохнул он в пустоту.
Страх? Да, был страх. Но он был где-то глубоко, придавленный тяжёлой волной холодной ярости и праведного гнева. Тридцать лет службы научили его главному: зверя бить можно по правилам. А вот тех, кто стреляет в мать с дитём — таких давить надо.
Он бежал по тропе, не чувствуя под ногами ни корней, ни скользкой глины. Туман хватал его за полы бушлата мокрыми лапами. Ветки хлестали по лицу, но он не замечал боли.
Выстрелы гремели теперь чаще, уже ближе. Он вылетел на небольшую поляну у старого оврага и замер.
Картина была ясна как божий день.
Двое. В дорогих охотничьих костюмах цвета хаки, которые стоят больше, чем его месячная пенсия. Высокие ботинки начищены до блеска. У одного — полуавтоматический карабин с оптикой, у другого — что-то импортное, хищное.
Они стояли спиной к нему на краю оврага и целились вниз.
А внизу, у самой кромки обрыва, металась лосиха. Огромная, грациозная даже в панике. Рядом с ней жался к её боку маленький теленок, дрожащий всем телом.
— Суки! — вырвалось у Афанасия Петровича хриплым рыком.
Он вскинул ружьё и бросился наперерез линии огня.
— Стоять! Я егерь! Бросай оружие! — его голос сорвался на фальцет от напряжения и ярости.
Браконьеры даже не обернулись на звук его голоса. Они были слишком увлечены охотой. Тот, что с оптикой, хищно оскалился:
— Гляди, какая красота! Сейчас я её...
Афанасий Петрович оказался между ними и лосями за считанные секунды. Он вскинул «Тозовку» к плечу и, не целясь в людей (Господь упаси взять такой грех), нажал на спусковой крючок.
Выстрел громом раскатился по лесу. Пуля ушла высоко вверх, срезав сухую ветку над головами браконьеров.
Это подействовало. Они синхронно присели от неожиданности, втянув головы в плечи.
— Я сказал: бросай оружие! Вы задержаны за незаконную охоту! — снова крикнул егерь, стараясь придать голосу твёрдость.
Они медленно повернулись к нему. На их лицах было не раскаяние и не страх перед законом. Там было лишь тупое недоумение и брезгливость, словно перед ними стоял не человек с ружьём, а назойливое насекомое.
Тот, что был покрупнее, с тяжёлым подбородком и маленькими глазками-буравчиками, сделал шаг вперёд.
— Ты кто такой? — спросил он тихо и очень спокойно. Голос у него был низкий, утробный.
— Я егерь этого участка! Афанасий Петрович! А вы...
— В кого ты сейчас стрелял? — перебил его второй, тот что с оптикой. Он был моложе, тоньше в кости, но взгляд у него был совершенно безумный.
Они переглянулись и начали медленно приближаться к нему с двух сторон. Не как испуганные нарушители, а как хищники к добыче.
Афанасий Петрович крепче сжал ружьё:— Стойте! Ещё шаг — стреляю на поражение!
Крупный браконьер только усмехнулся уголком губ:— Ты знаешь... кто мы такие?
Он сделал ещё один шаг и оказался совсем близко. Афанасий Петрович успел увидеть только блеск металла на прикладе карабина за мгновение до того, как мир взорвался ослепительной вспышкой боли в затылке.
Удар был страшной силы. Ноги подкосились сами собой. Он рухнул на колени в мокрую листву, выронив ружьё из ослабевших рук. Перед глазами поплыли радужные круги.
«Вот и всё», — пронеслось в голове равнодушно-спокойно мыслью чужого человека. — «Дослужился».
Сознание померкло не сразу. Он ещё успел почувствовать тупой удар сапогом под рёбра и услышать удаляющийся хруст веток — браконьеры продолжили свою погоню за лосями.
Очнулся он от того, что затекло всё тело. Холод пробирал до костей, проникая сквозь одежду прямо в кости. Голова раскалывалась от пульсирующей боли в затылке.
Афанасий Петрович попытался пошевелиться и понял: он привязан. Руки были заведены за ствол старой сосны и стянуты чем-то жёстким — похоже, его же собственным ремнём из брюк. Ноги тоже были спутаны у щиколоток.
Он открыл глаза. Туман немного рассеялся, но лес казался серым и враждебным. Браконьеры были здесь же. Они сидели на поваленном бревне метрах в пяти от него и курили дорогие сигареты, запах которых перебивал даже аромат прелой листвы.
Они уже не спешили никуда убегать. Они чувствовали себя хозяевами положения.
— Очухался? — спросил тот, что помоложе с оптикой, даже не глядя в его сторону.
Афанасий Петрович сплюнул на землю сгусток крови из разбитой губы:— Мужики... Вы чего творите? Какие ж вы мужики? Самку с дитём... Это ж не по-людски...
Крупный медленно повернул голову. Его маленькие глазки смотрели без всякого выражения:— Заткнись ты со своей моралью... Дед старый... Ты нам всю охоту испортил.
Они встали одновременно и подошли к нему вплотную.
— Ты знаешь... кто мы такие? — снова повторил крупный тем же тихим голосом.
Афанасий Петрович молчал, глядя им прямо в глаза с вызовом обречённого человека.
Это взбесило младшего:— Он нас не уважает! Слышь ты, гнида лесная? Ты хоть представляешь...
Удар пришёлся в солнечное сплетение. Воздух мгновенно покинул лёгкие вместе со стоном боли.
— ...кому ты дорогу перешёл?
Ещё один удар — ногой по рёбрам сбоку. Что-то хрустнуло или ему показалось?
Били молча, методично и сильно. Не для того чтобы убить сразу — для того чтобы сломать волю перед этим.. Или просто отвести душу за испорченный день охоты.
Афанасий Петрович стиснул зубы до скрипа, чтобы не кричать от боли унижения больше чем от самой боли физической.
Крупный браконьер наклонился к самому его лицу:— Тебя здесь никто не найдёт, старый... Никто никогда не узнает...
Младший тем временем достал из ножен на поясе длинный охотничий нож с костяной рукоятью и повертел его в руках. Он подошёл вплотную к егерю и приставил острие ножа к его горлу под самым подбородком:— Ну что, скажешь что-то напоследок?
Афанасий Петрович смотрел под ноги и чувствовал только ледяное спокойствие обречённости и горькую обиду за лес, который он так любил. А еще перед глазами пронеслись кадры из детства: яркий солнечный день, он держит за руку отца, а в другой руке у него мороженое. Они у входа в парк и он чувствует только тепло и такой восторг, который могут чувствовать только дети...
Продолжение:
Канал горного гида в МАКС:
Там анонсы новых рассказов и кое что из жизни горного гида.