Свекровь стояла у окна на лестничной клетке, в халате, с телефоном у уха, и говорила быстро-быстро, не отрывая глаз от Лениной макушки.
Лена это видела снизу, от подъезда, с двумя пакетами из «Пятёрочки» в руках. И не могла поднять руку, чтобы нажать на домофон.
— Мам, я пришла, — Лена набрала номер свекрови. — Открой, пакеты тяжёлые.
Раиса Петровна вздрогнула, отвернулась от окна и коротко ответила:
— Сейчас, Леночка, сейчас. Я тут с поликлиникой, талон выбиваю. Поднимайся.
Замок щёлкнул. Лена вошла в подъезд и подумала, что свекровь почему-то не хочет её видеть. Бывает. У свекрови давление, у свекрови соседка с ремонтом, у свекрови кошка третий день не ест. Лена девять лет была в этой семье и привыкла, что у Раисы Петровны всегда что-то.
На пятом этаже её встретил запах валокордина и приоткрытая дверь. Свекровь сидела на табурете в прихожей, в том же халате, и держалась за грудь.
— Леночка, ты не серчай. Я тебя ждала, ждала, а тут эта поликлиника, и Зинка с третьего ещё пристала, и Сашка не звонит уже два дня…
— Сашка в командировке, мам. В Тюмени. Он сегодня вечером позвонит.
— В Тюмени, да-да. В Тюмени.
Раиса Петровна повторила это слово так, как старые люди повторяют незнакомое название города, чтобы запомнить. Хотя сын её ездил в эту самую Тюмень раз восемь за последний год.
Лена поставила пакеты. Достала упаковку творога, кефир, четыре яблока, банку зелёного горошка — свекровь любила оливье даже в мае, делала каждое воскресенье.
— Я тебе ещё «Линекс» взяла, ты просила.
— Спасибо, доченька.
Свекровь сказала «доченька» и почему-то заплакала. Лена не удивилась — Раиса Петровна плакала по любому поводу, от советских песен до пенсии в личном кабинете. Лена обняла её, поцеловала в седой пробор и пошла на кухню разбирать пакеты.
И тут зазвонил телефон свекрови.
Раиса Петровна метнулась за ним, как девчонка, схватила, посмотрела на экран и застыла. Лена видела это краем глаза, расставляя яблоки в эмалированную миску.
— Мам, ответь. Это, может, Саша.
— Это не Саша.
— А кто?
— Это… с поликлиники. Я в комнате поговорю.
Свекровь ушла, плотно прикрыв дверь. Лена услышала из-за двери шёпот: быстрый, резкий, не похожий на разговор с регистратурой.
— Я тебе говорила. Я тебе сто раз говорила. Она же сейчас тут. Сидит. Творог разбирает. Ты совсем уже?.. Нет. Нет, я сказала. Я сама.
Лена замерла с яблоком в руке.
В комнате что-то упало. Свекровь вышла в прихожую, бледная, с телефоном, прижатым к груди.
— Леночка, ты иди. Ты иди, доченька. Я полежу. Голова что-то.
— Мам, мне в шесть надо Юльку из садика забрать, у меня ещё час. Давай я тебе хотя бы чай налью.
— Иди, я сказала!
Голос у свекрови сорвался. Раиса Петровна никогда не повышала на Лену голос. За девять лет — ни разу. Лена медленно поставила яблоко в миску и посмотрела на свекровь долго, внимательно.
— Что случилось?
— Ничего не случилось. Голова. Иди.
Лена вышла. На лестничной клетке постояла. Потом спустилась на пролёт и присела на подоконник. Достала телефон и набрала Сашу.
«Абонент временно недоступен».
Восемь часов вечера. Тюмень — это плюс два. У них там десять. Саша в это время обычно ужинает в гостинице.
Лена сидела на подоконнике двадцать минут. Потом встала и поехала за дочкой.
***
Через три недели Саша ушёл.
Не «ушёл с вещами и письмом на холодильнике». Хуже. Сказал в субботу за завтраком — Юлька как раз выкладывала кашу под стол, чтобы кошка нашла, а Тимка мазал хлеб маслом, — что ему «нужно подумать», и собрал спортивную сумку.
— Подумать о чём? — спросила Лена.
— О себе. О нас. Я устал.
— От чего ты устал, Саш?
— От всего.
Он застегнул молнию на сумке так быстро и привычно, как будто сумка стояла собранная давно, и осталось только дёрнуть.
Лена не плакала. Лена кормила детей, мыла посуду, отвезла Тимку на тренировку по самбо, забрала Юльку с танцев в Доме культуры, и только в одиннадцать вечера, когда оба ребёнка спали, она села на пол в прихожей у его ботинок и просидела до двух ночи.
В понедельник Лена позвонила свекрови.
— Раиса Петровна, Саша ушёл.
Молчание в трубке. Долгое, плотное молчание, в котором Лена услышала всё.
— Леночка… ну, может, помиритесь. Мужики, они такие. У них кризис среднего возраста, по телевизору говорили. Ты не нервничай, не нервничай. Я с ним поговорю.
— Раиса Петровна. Вы знали.
— Что я знала, Леночка? Что ты выдумываешь?
— Вы знали. Тогда, в мае, в прихожей. Когда вам позвонили. Это была она?
В трубке снова стало тихо. А потом свекровь заговорила — высоким, плачущим, оправдывающимся голосом, как ребёнок, которого застукали с пустой банкой варенья.
— Леночка, ну что ты, ну что ты выдумываешь. Никого не было. Это из банка звонили. С кредиткой что-то.
Лена положила трубку.
***
Вечером пришла Алла, Сашина старшая сестра. С тортом «Прага» и с лицом человека, который идёт на расстрел с поднятой головой.
— Ленк, ты только не убивай.
— Заходи.
Алла села на кухне, поставила торт на стол, открыла коробку и снова закрыла, как будто торт был не к месту.
— Я тебе всё расскажу. Но ты пойми: я тоже жертва.
— Алл, я ничего пока не понимаю.
— Её зовут Карина. Ей тридцать два. Она в его конторе работает, секретарём у директора.
Лена смотрела на Аллу и видела, как у неё дёргается левое веко. У Аллы веко дёргалось, когда она врала, ещё со школы. Об этом ей в детстве сказала сама Раиса Петровна — мол, «у Аллочки совесть в глазу живёт».
— Сколько лет, Алл?
— Что — сколько лет?
— Сколько лет вы все знали?
Алла отвернулась к окну. Долго возилась с краем скатерти. Лена не торопила.
— Семь.
— Семь?!
— Лен, ты слушай. Слушай. Это не то, что ты думаешь. Он не уходил. Он любит тебя. Просто… ну, мужики. Вот эта Карина — она ему голову заморочила. Мы ему говорили: возьми себя в руки. Мама ему говорила. Я говорила. Мишка мой ему один раз даже по морде хотел дать.
— Семь лет, — повторила Лена.
Она считала в уме. Юльке шесть. Тимке восемь. Когда Саша начал — Лена была беременна Юлькой. Она лежала на сохранении в третьей градской, ела варёную свёклу из контейнера, который Раиса Петровна передавала через медсестру. Свекровь приходила каждый день. Носила соки. Гладила её по руке и говорила: «Доченька, ты только сохрани мне внучку, я тебя на руках носить буду».
— Раиса Петровна знала?
— Лен…
— Раиса Петровна знала?
— Она первая узнала. Она их застукала. В кафе на Арбате. Она в магазин ходила за пряжей и зашла кофе попить.
Лена встала. Подошла к плите. Поставила чайник, хотя чайник был уже полный и горячий. Сняла. Снова поставила.
— И что она сделала?
— Она сказала Сашке: молчи, дурак, иначе семью развалишь. И мне сказала: молчи. И Мишке моему. И тётке Зое. Все знали, Лен. Кроме тебя.
Чайник закипал второй раз. Лена смотрела на него и понимала, что вот сейчас, в эту секунду, у неё одновременно не стало мужа, свекрови, золовки, тётки Зои, дяди Гены, двоюродного брата Саши Витьки, который на её свадьбе говорил тост «за самую лучшую жену для нашего балбеса». Все эти люди девять лет смотрели ей в глаза.
— Алл. Зачем ты пришла?
— Лен, я хочу, чтобы ты простила. Не его — нас. Меня, маму. Мы же тебя любим. Мы тебя как родную. Мама за тебя горой всегда была. Помнишь, как она с твоей мамой ругалась, когда вы Тимку крестили?
— Помню.
— Вот видишь.
— Алл, иди.
— Лен…
— Иди. Торт забери.
Алла встала, взяла торт, у двери обернулась.
— Лен, ты только маме не звони пока. У неё давление. Она и так извелась.
Лена закрыла за ней дверь и впервые за три недели заплакала. Громко, безобразно, сидя на полу в прихожей, рядом с Юлькиными розовыми резиновыми сапогами.
***
Утром позвонила Раиса Петровна.
Лена не взяла. Раиса Петровна звонила ещё одиннадцать раз. На двенадцатый Лена ответила.
— Леночка. Доченька. Аллка мне всё рассказала. Ты не подумай ничего. Я тебя как родную. Я тебя больше, чем Аллку, иногда любила, ей-богу. Я молчала, потому что я семью спасала. Дети у вас, Тимка с Юлей, я о них думала. Если бы я тебе сказала тогда — ты бы Сашку выгнала, дети бы остались без отца. Я же мать, Леночка. Я по-матерински. Ты-то меня поймёшь, ты же сама мать.
— Раиса Петровна.
— Что, доченька?
— Вы ему помогали.
— Как это — помогала? Ты что, Леночка?
— Когда я в роддоме лежала с Юлькой. Вы у нас ночевали. Помните? Я просила вас побыть с Тимкой, потому что Саша «на сутках». А он в это время был с ней. Вы ведь это знали.
— Леночка, я…
— Вы ему алиби давали. Девять лет. Вы ему ужины носили в офис, помните? Каждую среду. Контейнеры с котлетами. А он эти контейнеры — ей. Я случайно увидела один раз у него в машине пустой контейнер с её помадой на крышке. Тогда не поняла. Сейчас понимаю.
В трубке всхлипывало. По-настоящему, без театра.
— Доченька, ну прости меня, дуру старую. Я же не со зла. Я же думала — перебесится. Все они бесятся. Мой Виктор, отец Сашкин, помнишь, тоже один раз… а потом ничего, до самой смерти как шёлковый. Мужиков надо прощать, Леночка. Иначе одна останешься.
— Раиса Петровна. Я подаю на развод.
— Леночка, не надо! Не надо, доченька! Дети!
— Дети мои.
— Они и Сашины! И мои внуки! Я их не отдам! Я в опеку пойду!
Лена молчала. Раиса Петровна, сама испугавшись своих слов, тут же отыграла назад:
— Леночка, я не то. Я нервничаю. Ты меня не слушай. Ты приходи, мы поговорим. Я тебе пирожков напеку, ты любишь с капустой.
— Я больше не приду.
— Леночка!
— Раиса Петровна. Я вас девять лет звала мамой. У меня своя мама умерла, когда мне было двадцать два, и я думала, что мне повезло — вторую нашла. А вы мне в спину плевали девять лет и улыбались мне в лицо. Вы мне на день рождения сервиз дарили — а сами знали, что у моего мужа другая женщина, и она ему борщ варит. Вы хуже него, Раиса Петровна. Он — мужик слабый, а вы — мать. Мать так не делает.
Лена положила трубку и заблокировала номер.
***
Через два дня пришёл Саша.
Сам, без сумки, с букетом тюльпанов. Жёлтые тюльпаны, восемнадцать штук — у них всегда восемнадцать, с первого свидания.
— Лен, я был дурак.
— Заходи, Саш. Дети у моей сестры на даче, мы можем спокойно поговорить.
Он вошёл. Сел на кухне. На том же стуле, где два дня назад сидела Алла. Лена налила ему чай, поставила сахарницу — Саша пил с тремя ложками.
— Я бросил её, Лен. Совсем. Окончательно. Я понял, что вы с детьми — это всё, что у меня есть.
— Семь лет.
— Что?
— Семь лет ты её не бросал.
— Лен, я…
— Саш, скажи мне одну вещь. Только одну. И я, может быть, тебя выслушаю до конца.
— Что угодно.
— Ты с ней был, когда я Юльку рожала?
Саша молчал. Долго. Помешивал чай ложкой, хотя сахар уже растворился.
— Лен, это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю, Саша. Я спрашиваю. Ты с ней был в ту ночь?
— Был.
Лена кивнула. Спокойно, как будто ей сказали, что в магазине нет молока и надо идти в другой.
— У неё ребёнок есть от тебя?
— Нет! Лен, нет, клянусь, нет.
— А деньги ты ей давал?
— Лен…
— Сколько?
— Я… ну… помогал иногда.
— Сколько за семь лет, Саш? Ты считал? Я вот сейчас прикидываю — у нас с тобой ипотека, мы её гасим досрочно, ты говоришь «надо подкопить, надо подкопить». Юльке на репетитора по английскому я в этом году не нашла денег, помнишь? Ты сказал — дорого. Восемь тысяч в месяц — дорого. А ей сколько в месяц было не дорого?
Саша уставился в чашку.
— Тысяч сорок. Иногда пятьдесят.
Лена сделала глоток чая. Чай был обычный, пакетик из коробки, ничего особенного. Но почему-то вдруг показался очень горьким.
— У нас Юлька в прошлом году ходила в куртке от Тимки. Помнишь? Я тебе говорила — давай купим новую, она мальчиковая, девочке некрасиво. Ты сказал — потерпит, ребёнок ещё маленький, ничего не понимает.
— Лен.
— Уходи, Саш.
— Лен, я всё верну. Я квартиру тебе оставлю. Я алименты буду платить, какие скажешь.
— Алименты ты будешь платить по решению суда. Квартиру мы будем делить — она в ипотеке, на двоих. Я наняла адвоката. Вчера. Зовут Екатерина Сергеевна, очень толковая, мне её Светка с работы посоветовала. Так что давай по делу — мы с тобой больше ни о чём сами не договариваемся. Только через адвокатов.
Саша поднял голову. Лена увидела на его лице что-то, чего не видела никогда за девять лет, — растерянность. Настоящую, детскую, без позы.
— Лен, ну неужели нельзя по-человечески…
— Саш. Это и есть по-человечески. Я с тобой по-человечески девять лет жила. А ты со мной — нет.
Он ушёл. Тюльпаны остались на столе. Лена постояла, потом взяла букет и выкинула в мусоропровод вместе с обёрткой. Не из злости — просто поняла, что не хочет смотреть на жёлтые цветы у себя на кухне.
***
Развод тянулся четыре месяца.
За это время Раиса Петровна сделала всё, что могла сделать обиженная свекровь. Подкарауливала Лену у школы — Лена меняла маршруты. Звонила с чужих номеров — Лена не брала незнакомых. Написала в опеку анонимную жалобу, что Лена «гулящая и пьющая», — Лену вызвали, посмотрели на квартиру, на детей, на холодильник, на табель Тимки с одной четвёркой и пятью пятёрками, и закрыли вопрос за пятнадцать минут. Инспекторша на прощание тихо сказала: «Если узнаете, кто написал, — у нас за заведомо ложный донос есть статья. Подумайте».
Лена знала кто. Но не пошла. Не из жалости — просто было лень.
Алла приходила ещё дважды. Один раз с пирогом — Лена не открыла. Второй раз без пирога, со слезами и фразой «мама умирает, она тебя зовёт». Лена посмотрела на Аллу через дверной глазок, не открывая дверь.
— Алл, если она правда умирает — я приду на похороны. Если нет — иди.
— Ты бесчувственная стерва.
— Может быть. До свидания.
Раиса Петровна не умирала. Раиса Петровна лежала в больнице с гипертоническим кризом, а через десять дней вышла и пошла к Сашке жить — сама, добровольно, с чемоданом. Сашка к этому моменту снимал двушку на окраине и жил там с Кариной, которая, как выяснилось, всё это время ждала, что он уйдёт от Лены, и теперь наконец дождалась.
Карина оказалась миниатюрной, сорокадвухлетней — Алла ошиблась с возрастом или специально соврала, — крашеной блондинкой с маникюром и громким голосом. Раиса Петровна продержалась у них три недели. Потом приехала к Алле и сказала: «Я думала, она хоть пирог печь умеет. А она яичницу пожарить не может. Что он в ней нашёл, дурак?»
Эту фразу Лене передала соседка Раисы Петровны, тётя Валя, которая встретила Лену на рынке и долго, обстоятельно, шёпотом всё рассказала. Тётя Валя Лену любила и считала, что «Райка совсем сдурела на старости лет».
— Леночка, она ведь к тебе хочет вернуться. Она мне говорила — Леночка, мол, такая хорошая, такая хорошая, я бы у неё дожила свой век. Она бы мне и судно подала, и не попрекнула. А я, говорит, дура, всё на сына молилась.
— Тёть Валь, я её не возьму.
— Я понимаю, Леночка. Я понимаю. Я бы тоже не взяла.
***
В сентябре Лена сидела в кабинете адвоката.
— Поздравляю, — сказала Екатерина Сергеевна. — Квартиру оставляем за вами. Бывший супруг получает денежную компенсацию своей доли — выплатами в рассрочку, как вы и хотели. Ипотеку переоформят на вас, банк уже согласовал. Алименты — треть на двоих детей. Вы не уступили почти ни в чём. Это редкость, кстати.
— Спасибо.
— Что планируете дальше?
Лена подумала. Раньше, девять лет назад, на этот вопрос она ответила бы «семью» — хотя её об этом никто и не спрашивал, сама бы вставила в любой разговор. Сейчас Лена пожала плечами.
— Не знаю. Пока — детей в школу собрать. Юльку в первый класс. Тимка в третий идёт.
— Ну, главное — спокойствия вам.
Лена вышла из бизнес-центра на Тверской. Сентябрь был тёплый, асфальт ещё держал летнее, школьники с букетами шли куда-то стайкой. Лена постояла на светофоре, перешла дорогу и зашла в магазин канцтоваров. Купила Юльке пенал — розовый, в зайцах, — и Тимке тетрадь по математике в клетку. Тимка просил именно «Архбум», говорил, в других расплывается чернилами.
Дома Юлька примеряла школьную форму перед зеркалом и крутилась.
— Мам, я красивая?
— Очень.
— А папа меня в школу поведёт первого сентября?
Лена присела перед дочкой на корточки. Поправила воротничок.
— Папа будет на линейке. Постоит сзади. Поведу тебя я.
— А бабушка Рая?
— Бабушки Раи не будет.
— Почему?
Лена подумала. Можно было соврать — заболела, уехала, забыла. Можно было сказать правду — но шестилетней Юльке правда была ни к чему.
— Юль, у нас с бабушкой Раей не сложилось. Бывает так у взрослых. Ты вырастешь — поймёшь.
— А она меня любит?
— По-своему — да.
— А я её?
— Это твоё дело, доча. Если хочешь — будешь любить. Если нет — никто не заставит.
Юлька помолчала, покрутилась ещё перед зеркалом и сказала:
— Я подумаю.
Лена засмеялась впервые за долгое время. Потом пошла на кухню, поставила воду для пельменей — обычных, из пачки, дети любили — и достала из холодильника сметану. На полке рядом со сметаной стоял огурец и початая пачка масла. Больше ничего особенного.
Она открыла окно — кухня выходила во двор, во дворе кричали мальчишки из соседнего подъезда, гонявшие мяч, — отрезала кусок хлеба, посолила и съела стоя, у плиты, пока вода закипала. Хлеб был свежий, утренний, из «Вкусвилла». Соль крупная.
Лена стояла и жевала хлеб, и думала, что ей сорок один год, и что у неё двое детей, ипотека, работа бухгалтером в маленькой фирме и совершенно никаких родственников со стороны бывшего мужа.
Вода закипела. Лена бросила пельмени, помешала, посмотрела на часы — без двадцати семь. В семь Тимка вернётся с самбо. В семь пятнадцать сядут есть. В девять она их уложит. В десять заварит себе чай — обычный, чёрный, с лимоном — и сядет смотреть какой-нибудь сериал, который сама выберет.
Лена помешала пельмени и краешком рта улыбнулась.