Зинаида Фёдоровна разложила котлеты по тарелкам — Олегу три, Катерине одну, себе две — и, не меняя тона, сказала:
— Дачу вашу надо продавать. Я с Валентиной разговаривала, у неё зять «Кию» взял в кредит, первый взнос четыреста. Вот и считай. Мужику без машины — нельзя. Олежек на маршрутке на работу ездит, это куда годится.
Катерина посмотрела на Олега. Олег намазывал хлеб горчицей и смотрел в тарелку.
— Мам, — сказала Катерина, — эта дача...
— Я не тебе говорю, — оборвала Зинаида Фёдоровна. — Олег, ты слышишь? Я дело говорю.
Олег поднял голову.
— Мама дело говорит, Кать. Реально — мы туда ездим два раза за лето, какой смысл. А машина — это каждый день.
Катерина отложила вилку. Котлета была пережаренная, с горелой корочкой. Зинаида Фёдоровна всегда пережаривала, но Олег ел и хвалил, и Катерина три года тоже ела и молчала — сначала из вежливости, потом по привычке, потом уже просто чтобы не начинать.
— Олег, — сказала она, — мы эту дачу покупали на маткапитал плюс я три года откладывала. По пять тысяч в месяц.
— Ну и что, — Олег пожал плечами. — Маткапитал — это семейные деньги.
— Там доли на Матвея оформлены. На меня. На тебя, кстати, тоже — по закону.
Зинаида Фёдоровна стукнула ладонью по столу. Не сильно, но клеёнка дёрнулась, и солонка поехала к краю.
— Катерина, ты что, умнее всех? Доли, недоли. Продадите, опеку попросите — разрешат. Люди продают, ничего сложного. А мальчику машина нужнее, чем сарай за шестьдесят километров.
Катерина подвинула солонку обратно.
Дом, который она нашла сама. Ездила смотреть одна — с Матвеем в слинге, на электричке до Кинеля, потом на попутке. Дом с летней кухней, с печкой, с пятнадцатью сотками, на которых прошлым летом выросли кабачки и вполне приличная морковь. Сарай, значит.
— Хорошо, — сказала Катерина. — Я подумаю.
— Чего тут думать, — сказала Зинаида Фёдоровна и положила Олегу ещё одну котлету.
Дома Олег лёг на диван и достал телефон. Матвей стоял рядом с конструктором в руках.
— Пап. Пап, построй.
— Матвей, я рядом. Чего тебе ещё надо. Сядь, сам построй, ты же большой уже.
Матвею было три. Он сел на пол и стал по одному ставить кубики друг на друга — молча, сосредоточенно. Башня упала, он собрал снова. Олег листал ленту.
Катерина стояла в дверях кухни и думала не про дачу. Думала: вот он лежит, вот Матвей рядом стоит, а расстояние — как через дорогу. И это же каждый вечер так. Каждый.
Полтора года назад она завела канал. Не от хорошей жизни: Олег получал в своей фирме пятьдесят пять тысяч — он продавал стройматериалы, — она на полставки в бухгалтерии пятьдесят два, и каждый месяц не хватало. Первый ролик был простой: «Три ужина из одной курицы». Сняла на телефон, смонтировала в бесплатном приложении. Восемьсот просмотров. Через неделю сняла ещё один. Потом ещё. К весне набралось две тысячи подписчиков. Денег канал не приносил, но люди писали: «Это моя жизнь», «Наконец кто-то честно». Катерина сама не могла объяснить, почему это было важно. Но было.
А Олег — Олег сказал в феврале:
— Ты зачем опять снимала? На работе видели, ржут. Людям показываешь, что мы бедные.
— Я показываю, как экономить.
— Одно и то же. Жена менеджера показывает, как экономить на еде. Унижение просто.
Она тогда не стала спорить. Перестала снимать за общим столом. Стала снимать готовку, когда Олег на работе.
Через три дня после ужина у свекрови Олег бросил на стол распечатку — объявление с «Авито».
— Вот. Я посмотрел. Участки в вашем Озёрном по миллион двести уходят. Дом старый, но земля — нормально. За миллион точно возьмут.
Катерина сидела за ноутбуком, монтировала ролик. Матвей рисовал рядом фломастерами на старых рекламных листовках.
— За миллион, — повторила она.
— Ну может за девятьсот, поторгуются. Но первый взнос перекрываем. Я уже в автосалон звонил, там «Солярис» можно от трёхсот пятидесяти.
Он уже звонил. Уже узнавал. Дачу ещё не продали, а он уже модель выбрал.
— Олег, у нас там доля Матвея. Чтобы продать — нужно разрешение опеки. Нужно доказать, что ребёнку предоставят равноценное жильё или положат деньги на его счёт. Это не «продал — забрал».
— Ну ты же бухгалтер. Разберёшься.
Вот это «ты же бухгалтер, разберёшься» Катерина слышала уже сто раз. Когда оформляли маткапитал — «ты разберёшься». Когда искали дачу — «ты разберёшься». Когда чинили крышу — «ты у нас хозяйственная». А теперь — «продай то, что ты сама нашла, сама купила, сама починила, и отдай деньги мне на машину». И тоже сама разберись.
— Хорошо, — сказала Катерина. — Я займусь.
Олег кивнул и пошёл на диван.
В субботу она встала в пять. Собрала две спортивные сумки. В одну — вещи Матвея: комбинезон, резиновые сапожки, пять футболок, колготки, пижаму. Во вторую — своё: джинсы, свитера, рабочую тетрадь, зарядки, документы. Ноутбук — в рюкзак.
Руки при этом были совершенно спокойные. Вот что Катерину саму удивило. Ни паники, ни страха, ни ощущения, что делает что-то огромное. Как будто она давно уже уехала, а тело просто ждало, пока голова догонит.
Матвей проснулся, когда она застёгивала ему куртку.
— Мы куда?
— На дачу, Матвейка.
— А папа?
— Папа потом.
Олег спал. Катерина оставила на кухонном столе записку: «Поехала готовить дачу. Позвоню вечером». Это было полвранья, но вторую половину она пока не могла произнести вслух. Даже себе.
На вокзале было пусто — суббота, электричка в 6:14 на Кинель. Катерина усадила Матвея к окну, достала термос. Матвей тыкал пальцем в стекло: «А это что? А это?» Катерина отвечала, но думала другое. Думала: а если он приедет? А если свекровь? А если на работе скажут — нет, приезжай в офис? А если просто — не вытяну?
Эту мысль она задвинула поглубже.
В Озёрное от станции шли пешком полтора километра. Катерина тащила обе сумки, Матвей топал рядом в сапогах и старательно перешагивал через каждую лужу.
Калитка заскрипела. Дом стоял сырой, нежилой, с прошлогодней паутиной на крыльце. Пахло мокрой землёй. Катерина включила обогреватель в большой комнате, проверила проводку. Открыла краны — вода пошла мутная, но пошла. Печку трогать не стала, надо сначала трубу проверить.
Матвей нашёл на веранде прошлогоднюю лопатку и побежал ковырять грядку.
Катерина постояла на крыльце. Дом холодный, кран ржавый, в кошельке двадцать две тысячи до зарплаты. Она достала телефон, поставила на подоконник, нажала запись.
— Привет. Это... это канал «На сто рублей». Мы сегодня переехали на дачу. Ну, как переехали... Приехали. Пока непонятно, надолго или как. Вот, дом не топлен с осени, денег мало. Буду рассказывать.
Получилось скомканно. Она пересматривать не стала — выложила так.
За ночь набралось три тысячи просмотров. В четыре раза больше обычного.
Олег позвонил в воскресенье вечером.
— Ты когда обратно?
— Тут дел много, убираюсь, — сказала Катерина.
— Ладно. С риелтором свяжись, не тяни.
— Угу.
В понедельник она позвонила не риелтору, а в администрацию Озёрного. Спросила, можно ли оформить регистрацию — дом по документам жилой, с адресом, на кадастре стоит. Ей сказали: можно, приносите документы. Потом позвонила на работу, договорилась с главбухом Ниной Васильевной работать удалённо. На полставки это было реально, отчётность Катерина и так вела из дома в «1С».
— Катерина, ты понимаешь, это временно? — сказала Нина Васильевна. — Если директор скажет — надо будет приезжать.
— Понимаю.
Во вторник она купила утеплитель и плёнку в местном магазине стройматериалов. Четыре тысячи шестьсот. Веранду обила сама, по ролику из интернета. Получилось криво. Зато стало заметно теплее, и Матвей перестал ходить по дому в куртке.
В среду позвонил Олег.
— Кать, ну всё, хватит. Приезжай.
— Олег, я не приеду. Я тут зарегистрировалась. Матвей ходит в местный ФАП, там педиатр по четвергам. Я работаю.
Пауза.
— В смысле — зарегистрировалась?
— В прямом.
— Подожди. Это ты что, уехала? Совсем?
Катерина прижала телефон плечом. Матвей за стеной стучал лопаткой по ведру — ритмично, как метроном.
— Я документы на развод оставила в почтовом ящике. В субботу, перед отъездом.
Олег помолчал. Потом заговорил быстро, криво:
— Какой развод? Ты из-за машины? Из-за того, что мама сказала? Ну мало ли что мама сказала.
— Не из-за машины.
— А из-за чего тогда?
И вот тут Катерина хотела сказать красиво, как она себе в голове уже сто раз формулировала: и про сына, и про канал, и про «ты же бухгалтер». А вместо этого сказала:
— Из-за всего, Олег. Из-за того, что мне тридцать один год, а я чувствую себя на пятьдесят. Из-за того, что Матвей привык, что папа — это человек на диване с телефоном. Из-за того, что каждый раз, когда мне нужна помощь, я слышу «разберёшься». Я разобралась. Вот так.
— Ты ребёнка увезла, это незаконно.
— Ребёнок у матери. По месту регистрации. Всё по закону, я проверяла.
— Я приеду.
— Электричка в 6:14. Потом пешком.
Он не приехал.
В пятницу приехала Зинаида Фёдоровна.
Катерина увидела её с огорода — шла от остановки в городских туфлях по грунтовке. Юбка, сумка в руке, лицо красное — от дороги или от злости.
— Бабуля! — крикнул Матвей.
Зинаида Фёдоровна обняла внука. Потом повернулась к Катерине:
— Значит, так. Ты моего сына бросила, ребёнка забрала и сидишь тут. Я правильно понимаю?
— Зинаида Фёдоровна, зайдите. Я чайник поставлю.
— Не надо мне чайника. Олег не ест нормально, на работе рассеянный. Мне звонит каждый вечер.
— Раньше тоже звонил?
— Не груби. Он муж. Отец. Ты обязана быть с семьёй.
— Я с семьёй, — Катерина кивнула на Матвея. — Вот. А Олегу я три года предлагала в ней участвовать. Он участвовал из соседней комнаты.
Зинаида Фёдоровна села на скамейку у крыльца. Посмотрела на свои туфли — в грязи. Потом на участок: разрытые грядки, бельё на верёвке, трёхколёсный велосипед с одним отломанным крылом.
— Ты тут с ума сойдёшь. Одна, с ребёнком, в деревне.
— А в городе было лучше?
— Я Матвея заберу, — сказала Зинаида Фёдоровна. — Я бабушка, я имею право.
— Право на общение с внуком — да. По графику, который мы определим. Забрать — нет.
Зинаида Фёдоровна встала. Одёрнула юбку.
— Ты пожалеешь. К зиме приползёшь. А мы ещё подумаем — пускать ли.
Она ушла. Матвей помахал ей вслед и вернулся к своей грядке.
Катерина зашла в дом, села на табуретку и просидела минут десять. Не плакала. Просто сидела. Руки были в земле, на джинсах мокрое пятно от колена. Она подумала: а может и правда — к зиме. Может и правда с ума сойду тут. Потом встала и пошла проверять, как сохнет утеплитель на веранде.
Деньги были главной проблемой. Зарплата — пятьдесят две тысячи. Из них пятнадцать на продукты, пять на коммуналку, три на бензин для генератора, когда отключали свет. Матвею нужны были летние вещи — вырос из всего. Катерина покупала на «Авито» б/у и в роликах это показывала. Одна подписчица из Самары просто приехала и привезла мешок детских вещей. Катерина стояла у калитки с этим мешком и не знала, что сказать. Сказала «спасибо» три раза, и женщина уехала.
В июне пришло первое рекламное предложение. Фермерское хозяйство «Добрая грядка» из соседнего района: сделать обзор на рассаду. Пять тысяч рублей. Катерина сняла ролик честно — рассада нормальная, не шикарная. Фермеры позвонили через две недели: давайте на постоянной основе. Восемь тысяч в месяц за два ролика.
Потом козий сыр. Потом мёд. К июлю рекламы набралось на двадцать тысяч. С зарплатой — семьдесят две тысячи. Больше, чем в Самаре на двоих. Правда, и тратила она теперь больше: дом жрал деньги на ремонт, как ребёнок на еду — постоянно, понемногу, без перерыва.
Олег подал встречный иск. Не сам — Зинаида Фёдоровна нашла адвоката. В иске было: «самовольно изменила место проживания несовершеннолетнего» и «препятствует общению отца с сыном».
Катерина нашла юриста через знакомую. Юрист посмотрела документы:
— У тебя всё нормально. Ребёнок зарегистрирован, жильё пригодное, доход есть. У него — «препятствует общению». Он хоть раз приезжал?
— Нет.
— Звонил ребёнку?
— Один раз. Матвей взял трубку, сказал «привет, пап», а тот: «Маму позови». Матвей положил и ушёл.
— Понятно. Но дача — учти. Маткапитал, значит доли. Он потребует свою часть.
— Пусть. Я оценку сделаю и выплачу.
— Это тысяч двести. Есть?
— Пока нет.
Юрист не стала ничего говорить, но Катерина и сама понимала, как это звучит. «Пока нет» — это не ответ. Это «авось».
Суд был в октябре. Катерина приехала в Самару на один день, Матвея оставила с соседкой — Верой Павловной, бывшей учительницей, которая за лето как-то незаметно стала для Матвея своей.
Олег в суд пришёл в новой куртке — хорошая, тысяч за двенадцать. При этом его адвокат говорил, что Олег «еле сводит концы с концами».
Разбирательство тянулось два часа. Адвокат Олега напирал: ребёнку нужен отец, нормальный детский сад, городская поликлиника. Катеринин юрист показала справку из ФАПа, характеристику из мини-садика в Озёрном, справку о доходах.
— Вы навещали сына после того, как супруга переехала? — спросила судья.
— Я звонил, — сказал Олег.
— Приезжали?
— Там неудобно добираться.
— Шестьдесят километров, — уточнила судья.
Олег промолчал.
Развод оформили. Матвей — с матерью. Олегу — право на общение, каждое второе воскресенье и праздники по графику. Дача — за Катериной с обязательством выплатить Олегу стоимость его доли. Оценщик назвал сумму — сто восемьдесят тысяч. Рассрочка на год.
Зинаида Фёдоровна после суда стояла в коридоре и говорила кому-то по телефону:
— Суды сейчас все за баб. Нет справедливости.
Катерина прошла мимо. Не остановилась.
К зиме дом пришлось утеплять по-настоящему. Катерина нашла мужика из соседнего села — Михалыч, пенсионер, из тех, кто любую работу делает молча и основательно. За двадцать тысяч он обшил стены, поправил крышу, наладил печку.
Зима в дачном доме — это не картинка. Печку надо топить утром и вечером. Вода замерзает в трубе, если забыл оставить тонкую струйку на ночь. В январе Матвей заболел отитом, и Катерина везла его в Самару на попутке, потому что скорая из района ехала бы два часа. Сидела с ним в приёмной, держала на коленях, а он был горячий и тяжёлый, и Катерина думала, что Зинаида Фёдоровна, может, не во всём была неправа. Может, это правда ненормально — с трёхлетним ребёнком, одной, в доме, где ближайшая нормальная больница — час езды.
Потом Матвей выздоровел и первым делом побежал в подвал проверять, не замёрзла ли морковка. Морковка не замёрзла. И Катерина подумала: ладно. Перезимовали.
Канал к тому времени перевалил за двенадцать тысяч подписчиков. Самая популярная серия — «Ремонт дачи, ноль опыта». Люди смотрели, как Катерина с Михалычем обшивают стену, и Михалыч на камеру молчал, а потом однажды сказал: «Гвоздь не так держишь». Этот момент в комментариях разобрали на цитаты.
К весне канал дорос до восемнадцати тысяч. Тема «жизнь на даче с ребёнком за двадцать пять тысяч в месяц» оказалась точнее, чем Катерина рассчитывала. Рекламные контракты — с фермерами, с магазинчиком стройматериалов из Кинеля, даже с маленьким издательством. Суммарно — тридцать пять тысяч в месяц. С зарплатой — под девяносто.
Катерина выплатила Олегу долю за дачу. Всю сумму, досрочно. Перевела на карту и написала: «180 000, долг по суду. Закрыто». Олег прочитал, не ответил.
Он позвонил через неделю.
— Кать. Разговор есть.
— Говори.
— Я машину взял. В декабре. Кредит на три года, ежемесячный — тридцать две тысячи.
— И?
— Не тяну. С зарплатой сам знаешь. Квартиру хозяин поднял, двадцать пять стала. Я подумал... Можно пожить на даче? Ну, временно. Месяц-два, пока разберусь.
Катерина стояла на крыльце. Матвей в огороде переворачивал старые доски и рассматривал что-то на земле. Он теперь знал семь видов жуков по названиям — сам выучил по книжке, которую Вера Павловна подарила.
— Олег, — сказала Катерина, — ты за год ни разу не приехал. Ни на день рождения, ни когда он болел. Ты даже не спросил, как он. Ты мне сейчас звонишь не потому, что тебе сын нужен. Тебе жить негде.
— Ну я же отец всё-таки...
— Отец — это не слово, Олег. Матвей просил тебя кубики построить — ты его к телефону отправил. Три года так. Три года.
Тишина.
— Дача не продаётся и не сдаётся, — сказала Катерина.
Она нажала отбой. Постояла. Потом сунула телефон в карман и пошла к Матвею.
— Мам, смотри, — он протянул ей что-то на ладони. — Жук. Зелёный, как наша лейка.
— Красивый, — сказала Катерина. — Положи обратно, пусть живёт.
Матвей аккуратно положил жука на доску.
— Мы сегодня грядки будем делать?
— Будем. Горох посадим.
— А я люблю горох?
— Не знаю, — сказала Катерина. — Вырастет — попробуешь.
Она взяла лопату и воткнула в землю. Земля была мягкая, тёплая. Готовая.