— Кого принесло на ночь глядя ещё? — ворчала она, открывая.
— Мама, я, — Светлана переступила порог, поставила чемодан. — К тебе...
Хрущёвка на Речной улице пахла кошками, старыми коврами и нафталином. Дом 15, квартира 7 — Светлана выросла здесь, на третьем этаже, с видом на гаражи и тополя. Здесь всё было маленьким — две комнатушки, кухня четыре шага, ванная, где помещался только таз. Она выросла, выскочила замуж, ушла в большую квартиру, вернулась обратно — с чемоданом на сломанном колесе и двумя синими пакетами.
Мать открыла дверь не сразу. Смотрела в глазок, долго, потом загремела цепочкой. Валентина Петровна — семьдесят лет, худая, с острыми плечами и острым языком. Волосы седые, собраны в жидкий пучок. Глаза — колючие, недоверчивые. В халате, который помнит Ленина.
— Кого принесло? — буркнула, открывая.
— Мама, я, — Светлана переступила порог, поставила чемодан. — Здравствуй.
— Здравствуй, — Валентина Петровна отошла, пропуская. Смотрела на пакеты, на чемодан, на лицо дочери — опухшее, красное, с размазанной тушью, на седые волосы. — Вижу, что ты. Другая бы мать обрадовалась. А я знала, что так будет.
— Что будет? — устало спросила Светлана.
— А то. Выгнали тебя. Муж с молодой бабой, дети отца выбрали. Я тебя по глазам вижу. Я старая, а всё вижу. Да и звонили мне.
Светлана не ответила. Прошла в бывшую свою комнату — она стала гостевой, когда Светлана вышла замуж. Там стояла старая железная кровать, шифоньер с выдвижными ящиками, стол, на котором мать держала лекарства. Простыни на кровати — свежие, накрахмаленные. Мать готовилась. Знала, что дочь вернётся. Знала и молчала. Ждала, чтобы сказать: «А я тебе говорила».
— Раздевайся, — приказала Валентина Петровна. — Постираю твоё тряпьё. На себя посмотреть страшно. В чём ты ходишь? В этом старье? Муж молодую привёл, правильно, ты как как чушка.
Светлана сняла куртку, повесила на вешалку. Пакеты поставила в угол. Чемодан открыла — внутри платья, кофты, старая косметика, икона от бабушки.
— Я устала, мама, — тихо сказала. — Можно я лягу?
— Ложись, — мать села на стул, сложила руки на груди. — Но сначала скажи: сколько ты курила сегодня?
— Не помню.
— Врёшь. Помнишь. Полпачки? Пачку?
— Не помню, мама.
— А пиво? Пила?
— Отстань, — Светлана закрыла лицо руками. — Я пришла к матери, чтобы меня пожалела, а ты...
— А я что? — Валентина Петровна повысила голос. — Я тебя жалела всю жизнь. Жалела, когда ты хуже всех одевалась. Жалела, когда ты в институт не поступила. Жалела, когда ты за этого Андрея выскочила, хоть я говорила — не пара он тебе. А ты не слушала. Всё своё, всё сама. А теперь — вот. Получила.
— Мама, пожалуйста, — Светлана заплакала. — Не надо сейчас. Я не выдержу.
— Не выдержишь? А кто тебя просил себя запускать? Я же тебе говорила: ходи в спортзал, не жри так много, меньше пива своё пей, не кури. А ты — «мама, отстань, мама, не лезь, я взрослая». Взрослая, да? Вот и взрослей теперь.
Валентина Петровна встала, подошла к окну. За стеклом было темно, только фонарь жёлтый мигал на ветру.
— А дети? — спросила мать, не оборачиваясь. — Катя, Паша? Они как?
— Они с отцом, — тихо сказала Светлана.
— Выбрали его?
— Да.
— И ты не удивилась?
Светлана подняла голову. Мать повернулась — лицо жёсткое, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Спрятала быстро.
— Я им жизнь отдала, — прошептала Светлана.
— А им не надо было твоей жизни, — отрезала мать. — Им надо было, чтобы мать была красивая, ухоженная, с деньгами. А ты — старая курица, которая курит и жалуется. Кому такое надо?
Светлана упала на кровать, уткнулась в подушку. Подушка пахла лавандой — мать клала саше, чтобы моль не завелась. И ещё чем-то детским, забытым, из прошлого века, когда она была маленькая и мама её любила.
Валентина Петровна постояла, посмотрела, потом села рядом. Не обняла — не умела. Но погладила по голове, осторожно, как кошку, которая царапается.
— Не плачь, — сказала тихо. — Слезами горю не поможешь. Сделаем из тебя человека. Если захочешь.
— Я хочу, — всхлипнула Светлана в подушку.
— Ну, тогда завтра начинаем. А сегодня спи.
Валентина Петровна вышла. Светлана лежала в темноте, слушала, как мать гремит посудой на кухне, как ругается с котом, который не хочет есть старую рыбу. Обычная жизнь. Чужая. Но своя.
Она закрыла глаза. И уснула — от усталости, от бессилия, от того, что плакать больше не могла.
В три часа ночи Светлана проснулась. Сердце колотилось, в ушах шум, в голове — голоса. Андрей: «Ты старая, посмотри на себя». Катя: «Ты могла бы выглядеть как эта девчонка?». Паша: «Сейчас ты никто». Мать: «Вот и получила, старая курица».
Она встала, нащупала тапки, пошла в туалет. Прошла мимо кухни — мать спала, дверь в её комнату закрыта. Включила свет в ванной. Маленькая, тесная, кафель треснутый, мыло дешёвое. И зеркало. Старое, в хромированной рамке, ещё советское. Не врущее.
Светлана подошла к нему. Встала.
И увидела ту, кого не знала. Женщина в зеркале выглядела на все шестьдесят — седые корни торчали на полсантиметра, лицо обвисло, мешки под глазами синие, как от побоев. Морщины вокруг рта — глубокие, от сигарет, от горечи. Кожа серая, безжизненная. Грудь обвисла под старой футболкой, которая когда-то была белой, а теперь стала грязно-серой. Волосы сальными прядями висели вдоль щёк.
Она смотрела в свои глаза — красные, опухшие, с лопнувшими сосудами — и не узнавала. Где та Светлана, которая в двадцать пять бегала по набережной в коротком платье, от которой парни головы сворачивали? Где та, за которой Андрей ухаживал два месяца, носил цветы, искал встречи? Где? Умерла где-то между стиркой, готовкой, детскими садами, школами, болезнями, родительскими собраниями.
Она подняла руки, потрогала лицо. Сухая кожа, как пергамент. Провела пальцами по шее — дряблая, как у старой курицы. Опустила руки.
— Кто ты? — спросила она зеркало. — Кто ты, старая бабка?
Зеркало молчало. Оно не умело врать.
Светлана вспомнила. Двадцать пять лет — шафер на свадьбе у подруги. Она в голубом платье, волосы уложены, глаза блестят. Андрей подошёл, взял за руку, сказал: «Я на тебе женюсь». И женился. Через три месяца. По уши влюблённый. Верила.
Тридцать лет — родила Катю. Лежала в роддоме, Андрей пришёл с цветами и шариками. Вручил плюшевого зайца. Сказал: «Ты самая красивая мать на свете».
Тридцать пять — родила Пашу. Уже тяжелее, Андрей меньше был дома, ездил по командировкам, копил деньги. Она сидела с двумя, не спала ночами, не красилась, не следила за собой. Думала — потом. Когда дети подрастут. Потом.
Сорок — дети подросли. Она начала поправляться. Андрей стал реже приходить домой, чаще задерживаться на работе. Она не придавала значения — мужчина много работает, чтобы семья ни в чём не нуждалась.
Сорок пять — она перестала следить за собой совсем. Седина не красила — дорого. Маникюр не делала — некогда. Спортзал — насмешите, она еле с работы до дома доходит. Работы у неё не было — Андрей сказал: «Сиди дома, занимайся домом, я заработаю». Сидела. Занималась. И пропадала.
Сорок восемь — зеркало показало то, что она не хотела видеть. Старуху.
— Господи, — прошептала Светлана. — Как я до такого дошла?
Она опустилась на край ванны. Сидела, сжимая колени, и плакала. Тихо, чтобы мать не услышала. Слёзы текли без остановки — казалось, они могли бы заполнить эту маленькую ванную комнату, вытечь на кухню, в коридор, на улицу. Унести всё: боль, стыд, унижение.
— Зачем жить? — спросила она себя. — Если ты никому не нужна? Если даже дети сказали: «Ты никто»? Зачем?
Она посмотрела на старую аптечку. Там были таблетки — от давления, от сердца, от головы. Мать собирала годами. Если высыпать все, запить водой... хватит? Умереть легко. Не заметить, как уйдёшь. Как уснуть.
Она протянула руку. Пальцы коснулись холодного пластика аптечки.
— Света, — вдруг раздался голос. Голос мамы?
Нет. Это был её собственный голос. Изнутри.
— Ты что делаешь? Детям нужна мать. Даже если они тебя предали.
— Они сказали, я никто.
— А ты послушай себя. Кто ты? Мама? Жена? Никто? Или всё-таки кто-то? Ты была дизайнером. Ты в институте училась. Ты могла бы работать. Ты забыла себя. Вспомни.
Светлана убрала руку от аптечки. Закрыла глаза. Сидела долго, дышала, считала вдохи. Один. Десять. Тридцать.
— Я жива, — сказала она вслух. — Я ещё жива.
Она встала, вышла из ванной. Легла на кровать. Уставилась в потолок.
— Я жива, — повторила. — И я что-нибудь придумаю.
Через три дня позвонила Нина — единственная подруга, которая осталась с того времени, когда у Светланы ещё была жизнь. Нина жила в соседнем районе, работала продавцом в обувном, сама разведённая, без детей. Она звонила раз в неделю, но Светлана часто не брала трубку — не хотела говорить, не хотела врать, а правду сказать стыдно.
— Света, это Нина, — сказала подруга, когда Светлана наконец ответила. — Ты чего молчишь? Я узнала от твоей матери. Ты у неё? Что случилось?
— Всё, — сказала Светлана. — Муж выгнал. Дети его выбрали. Я у мамы.
— Я сейчас приеду.
— Не надо.
— Я приеду, — отрезала Нина. — Через час.
Нина приехала с пирожными и зелёным чаем. Светлана открыла дверь — подруга охнула, но промолчала. Обняла, долго не отпускала.
— Какая же ты худющая, — сказала Нина. — Лица нет.
— Не ела три дня.
— Это неправильно. Пойдём на кухню.
Они сидели на кухне, пили чай. Валентина Петровна не выходила — дала им пространство, хотя в дверь подглядывала.
— Нина, — начала Светлана, — я вчера... я думала о смерти.
Нина положила ложку. Посмотрела в глаза.
— Серьёзно?
— Да.
— И что остановило?
— Голос. Мой собственный. Сказал: «Ты жива. Придумай что-нибудь».
— Молодец голос, — Нина кивнула. — Слушай его. А теперь слушай меня. Ты пойдёшь к психологу.
— К кому?
— К психологу, Света. Я ходила, когда развелась. Помогло. Там не стыдно. Там помогают.
— Денег нет.
— Это недорого. Есть государственный центр. Я узнаю. Ты можешь бесплатно, у тебя нет работы, я помню.
Светлана молчала. Нина говорила долго, убедительно, рассказывала про свою депрессию, про панические атаки, про то, как она избавилась от страхов.
— Запиши меня, — сказала наконец Светлана.
Психолог оказалась женщиной лет пятидесяти, с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок. Звали её Ириной Викторовной. Кабинет был маленьким — стол, два кресла, фикус на окне. Пахло чаем и валерианой.
— Здравствуйте, Светлана, — сказала психолог. — Рассказывайте.
Светлана рассказывала час. Про Андрея. Про Алёну. Про Катю и Пашу. Про то, как дети сказали: «Сейчас ты никто». Про маму, которая встретила упрёками. Про зеркало в ванной. Про аптечку.
Ирина Викторовна слушала, не перебивая. Кивала. Иногда вздыхала.
— Вы много плачете, да? — спросила под конец.
— Постоянно, — кивнула Светлана.
— Это хорошо. Слёзы очищают. Но пора переходить к делу. Скажите мне, Светлана. Кто вы, кроме мамы и жены?
Светлана задумалась.
— Я... я никто.
— Как никто?
— Никто. Дети так сказали. «Сейчас ты никто».
— А вы верите детям?
Психолог посмотрела в упор. Светлана отвела глаза.
— Не знаю.
— А вы вспомните. Кем вы были до замужества? Чем занимались? Что любили?
— Я училась на дизайнера интерьеров. — Голос дрогнул. — Я рисовала. Мечтала свою студию открыть. Потом Андрей, потом беременность... я бросила.
— А сейчас? Сейчас дети выросли. Муж ушёл. Вы свободны. Можете вернуться.
— Не вернуться, — Светлана покачала головой. — Слишком поздно. Всё забыла. Другие технологии, другие программы.
— А вы попробуйте, — Ирина Викторовна пододвинула к ней лист бумаги и карандаш. — Нарисуйте что-нибудь. Простое.
Светлана взяла карандаш. Руки дрожали. Нарисовала цветок. Ромашку.
— Видите? — сказала психолог. — Не забыли. Всё внутри. Вас просто закопали под чужими ожиданиями. А вы там, под слоем. Живая.
Светлана заплакала снова. Но в этот раз слёзы были другие — не горькие, не безнадёжные. Они пахли облегчением.
— Давайте начнём с малого, — предложила Ирина Викторовна. — Перестаньте курить. Хотя бы на неделю.
— Не смогу.
— Попробуйте. И пиво не пейте. Замените на зелёный чай. Вода тоже подойдёт.
— А что я буду делать? Я без сигарет и пива — как без рук.
— Руки у вас есть. Ими можно рисовать. Или вязать. Или гулять. Или дышать свежим воздухом. Попробуйте неделю.
Светлана подумала.
— Попробую, — сказала.
Не курить первую неделю оказалось пыткой. Руки дрожали, настроение скакало, она срывалась на мать, мать — на неё. На третий день Светлана чуть не закурила — стояла у открытого окна, держала сигарету, нюхала, не могла зажечь. Вспомнила лицо психолога, её спокойные глаза. Сунула сигарету обратно в пачку, спрятала в ящик. Не закурила.
Пиво заменила на зелёный чай. Горький, противный сначала. Потом привыкла.
На пятый день она почувствовала — голова стала яснее. Ушли утренние отеки. Пальцы перестали дрожать.
На седьмой день она пришла к психологу и сказала: «Я выдержала».
— Молодец, — улыбнулась Ирина Викторовна. — А теперь следующее: начните ухаживать за собой.
— Не знаю с чего.
— С головы. Покрасьте волосы. Не в салоне, дома. Возьмите недорогую краску. Светлую, чтобы не резко.
Светлана купила краску в соседнем магазине. Светло-русую, как у неё было в молодости. Красила сама, перед зеркалом в ванной. Мать стояла в дверях, смотрела.
— Не жалей краски, — командовала Валентина Петровна. — Корни прокрась как следует. Вон там не намазала.
— Мам, я сама.
— Сама уже накрасилась бы до замужества. Мне надо подсказать.
Светлана послушалась. Прокрасила корни, подождала, смыла. Волосы стали ровного русого цвета, седину забило почти полностью. Не идеально — появился рыжий оттенок, дешёвая краска дала эффект «дёшево и сердито». Но Светлана смотрела в зеркало и улыбалась. Впервые за много месяцев.
— Живее стала, — буркнула мать. — Теперь кожа. Чего сидишь? Купи крем. Увлажняющий. И глаза подкрашивай.
— Зачем? Кому смотреть?
— Себе, — отрезала мать. — Себе смотреть.
Светлана купила самый дешёвый крем и тушь. Ходила в магазин накрашенная — странно сначала, потом привыкла. Соседка тётя Вера встретила её во дворе, посмотрела, наклонила голову.
— Ой, Света, а ты похорошела, — сказала тётя Вера. — Волосы покрасила? Молодец!
— Спасибо, — улыбнулась Светлана.
— А то ходила бабкой бабкой, а тут смотрю — живая женщина. Так держать!
Светлана улыбалась всю дорогу до дома. От улыбки болели щёки — она забыла, как это делать.
Мать заметила её настроение, буркнула: «Подумаешь, соседка похвалила. А толку? Ты похудела бы ещё».
— Я худею, мама.
— На сколько?
— Три килограмма.
— За сколько?
— За две недели.
— Мало. Гулять надо больше. Спортзал нужен.
Светлана записалась на бесплатные занятия скандинавской ходьбой при парке. Ходила по утрам, с палками, в компании таких же женщин. Все общались, делились историями. У одной муж ушёл, у второй муж умер, у третьей муж пьёт. Обычные бабские беды. Светлана слушала и понимала — она не одна.
Домой возвращалась бодрая, румяная. Мать подавала обед — уже без упрёков. Но всё ещё ворчала — по привычке.
— Ноги, ноги качай, — советовала. — Чтобы стройные были. А то муж ушёл к молодой, хоть будет завидовать, когда тебя увидит.
— Он не увидит, мама.
— Увидит. Город маленький. Пересечётесь.
— Не хочу.
— А придётся, — философски заметила мать. — Дети общие. На свадьбу позовут. На день рождения. Будешь ты на него смотреть и думать: а ведь могла бы быть другой, если бы раньше спохватилась.
Светлана кивнула. Думать о встрече с Андреем было больно. Но она знала: мать права. Рано или поздно они встретятся. И она хотела, чтобы в этой встрече он увидел не ту, которую выгнал. А ту, которая выжила. Которой он теперь не нужен.
— Я сделаю себя, — сказала она себе. — Я сделаю.
Она посмотрела в зеркало на этот раз без слёз. Женщина с русыми волосами, с чистой кожей, с грустью в глазах — но с грустью, а не с безнадёгой. Женщина, которая начала путь. Долгий путь.
— Ты можешь, — сказала она своему отражению. — Ты уже идёшь.
Продолжение
Начало ниже