"Особая примета". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 13
Старший лейтенант не возвращался довольно долго, около часа. Тем временем в кабинет начальника РОВД по обычной рабочей надобности входили и выходили посетители, сотрудники отделения. Каждый с плохо скрываемым любопытством поглядывал на Леваду: почему это капитан работает не в своем кабинете, а здесь, у шефа? Что за странности? Левада старался не поднимать глаз, уткнувшись в бумаги, и делал вид, что страшно занят.
Наконец двери кабинета с шумом распахнулись, и появился запыхавшийся, раскрасневшийся от быстрой ходьбы Петровский. Левада впился в него взглядом утопающего, который из последних сил хватается за соломинку, надеясь на спасение.
– Я все проверил, товарищ майор, – доложил старший участковый, вытирая пот со лба. – Все сходится с показаниями капитана. Левада ровно пять дней назад, второго октября, отправил своим родным два почтовых перевода – матери и брату в двух разных конвертах. Служащая почтового отделения прекрасно помнит капитана, он постоянный клиент, и она подтвердила, что он сам отправлял эти деньги, никому их не передавал.
Молодой офицер вздохнул с таким облегчением, словно с его плеч сняли тяжелую многопудовую гирю.
– Зато тот, третий, злополучный перевод на имя Межова на сто рублей, – продолжал Петровский, – был отправлен не пять, а всего два дня назад, позавчера. И, к сожалению, никто из сотрудников почты не помнит, приходил ли в тот день к ним капитан Левада или кто-то другой. Никто не может с уверенностью сказать, кто именно отправлял эти деньги. Тогда на почте было очень много народу – страшная толчея. Какая-то женщина принесла в один заход больше ста заказных писем для разных организаций, целую кипу. Одно окошко закрыли на целый час на перерыв, так что возле второго окошка выстроилась огромная очередь. Почтовые работники работали как заведенные, как механические куклы, едва успевая обслуживать посетителей. И никто, естественно, не смотрел на лица, только на предъявляемые документы и бланки.
– Я предполагал, что так и будет, – кивнул майор, потирая подбородок. – Ловкий, хорошо продуманный прием, достойный настоящего манипулятора. Бандит, возможно, не рассчитывал, что его маневр приведет к немедленному аресту Левады – это было бы слишком очевидно и грубо. Но он все-таки надеялся дезорганизовать следствие, запутать его, посеять недоверие и подозрения в среде сотрудников полиции. К счастью, мы вовремя разгадали его маневр и не попались на удочку. Забирайте свою «пушку», капитан, вы нам еще пригодитесь.
Майор достал пистолет из запертого ящика стола и вернул его законному владельцу. Левада с благодарностью принял оружие, вставил обойму и убрал в кобуру.
– Теперь, – сказал майор, вставая из-за стола, – нужно немедленно дать приказ нашим наблюдателям на шоссе, чтобы срочно прислали нам снимки для анализа.
– Прошу прощения, товарищ майор, что перебиваю, – заговорил Петровский, – но я, чтобы не ждать полчаса и больше на почте, пока они там разыщут копии квитанций в старых книгах, сгонял на машине и на обратном пути заодно заехал к наблюдателям и отдал такое распоряжение. Они обещали в самое ближайшее время доставить в РОВД полный список номеров и флэшку со всеми снимками.
Шеф с явным одобрением и даже некоторым уважением взглянул на старшего лейтенанта. Оперативность и удивительная находчивость старого, битого жизнью сотрудника, его умение мыслить на шаг вперед все больше изумляли начальника районной полиции. Он нисколько не жалел о том, что подключил Петровского к этому сложнейшему делу «человека со шрамом». Порой именно свежий взгляд со стороны и многолетний опыт дают то, чего не могут дать годы образования.
– А на снимках можно разглядеть также фигуры едущих на мотоциклах людей, их лица? – спросил Левада, уже полностью пришедший в себя и включившийся в работу.
– Да, но, к сожалению, только со спины, – объяснил Петровский. – Посты наблюдения устроены так, что мотоцикл фотографируют в тот самый момент, когда он только что миновал точку наблюдения, удаляется от объектива. Это делается для того, чтобы сам факт съемки был менее заметен для мотоциклистов. Кроме того, номер есть только на задней, кормовой табличке. Качество снимков отличное, но лица, увы, не видно.
– Может быть, нам повезет и мы узнаем его хотя бы по фигуре, по спине, по посадке? – с надеждой спросил Левада, наконец-то полностью очнувшись от недавних тяжелых переживаний и обретя нормальный, твердый голос.
– Очень в этом сомневаюсь, – пессимистически, хотя и с доброй усмешкой отозвался майор. – Спина – она и есть спина. Их миллионы.
***
Сотрудники областного ГИБДД сдержали свое слово. Рано утром следующего дня, едва двери кабинета майора распахнулись, на его письменном столе уже лежал плотный, запечатанный сургучной красной печатью пакет с грозным, внушающим трепет штемпелем «Совершенно секретно – лично».
Начальник РОВД сломал печать, вскрыл пакет дрожащими от нетерпения пальцами и обнаружил внутри распечатанный на принтере список номерных знаков двадцати шести мотоциклов, которые въезжали в город в тот самый день, когда было совершено памятное нападение на почтальона в Вязовке. К списку номеров прилагался отдельный конверт с набором фотографий, сделанных скрытой камерой наблюдательных постов (исходники майор получил по электронной почте).
Целый альбом из двадцати шести спин – мужских, широких и узких, женских, изящных и грузных, в кожаных куртках и в обычных пальто, в блестящих шлемах и с непокрытыми головами. Почти все зафиксированные ТС имели местные номерные знаки. Лишь четыре мотоцикла из этого внушительного списка оказались иногородними, прибывшими из дальних регионов.
Майор немедленно вызвал к себе в кабинет капитана Леваду и старшего лейтенанта Петровского, чтобы сообща изучить добытые материалы. Он разложил фотографии на большом столе веером, словно игральные карты, и подвинул к ним напечатанный список. Петровский, наклонившись почти к самой столешнице, внимательно, почти не моргая, рассматривал каждый снимок, одну фотографию за другой, словно надеялся увидеть на них что-то, ускользнувшее от других. Вдруг он замер, взял один из отпечатков в руки, поднес поближе к глазам, затем решительно отложил его в отдельную сторону.
– Вот этот номер – фальшивый, поддельный, – твердо, без тени сомнения сказал он, постучав пальцем по фотографии.
– Откуда вы это знаете? – удивленный Левада взял в руки указанную фотографию и принялся ее разглядывать с удвоенным вниманием. На снимке была отчетливо видна задняя часть мотоцикла с двумя пассажирами – спина водителя, склоненная вперед, и спина пассажира, сидящего прямо. Номерная табличка, расположенная под задним фонарем, была снята крупно и четко – можно было разобрать каждую цифру и букву. – Номер зарегистрирован по всем официальным правилам, – недоуменно произнес капитан. – Выглядит совершенно настоящим, без всяких признаков подделки. Почему вы так уверенно решили, что он фальшивый?
– Да потому, – спокойно, даже с легкой усмешкой в уголках губ, пояснил старший лейтенант, – что это, если вы обратили внимание, номер моего служебного мотоцикла, на котором я ежедневно езжу на службу из Зимогорья в Безветров и обратно. А я в тот роковой вечер, в указанное на снимке время, либо находился в здании полиции вместе с вами, капитан, работая над документами по нашему делу, либо мы уже вместе выехали на служебной «ГАЗели» к месту преступления в Вязовку. Мой мотоцикл все это время спокойно стоял здесь, на стоянке, во дворе отделения, прямо под окнами кабинета. И ездить на нем, разумеется, никто не мог – ключи от зажигания были у меня в кармане, и я их никому не передавал.
Левада, ошеломленный этим неожиданным, почти абсурдным поворотом, на секунду замер с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Затем перевел взгляд со снимка на совершенно серьезное, невозмутимое лицо своего немолодого коллеги, а после разразился громким, искренним, почти истерическим хохотом – от облегчения, от усталости, от дикой, сюрреалистической нелепости ситуации, в которую они попали. Майор, поняв, в чем дело, тоже не смог сдержать улыбки, а затем и довольного, раскатистого смеха.
– Ну вот, – сказал он, наконец отсмеявшись и вытирая выступившие слезы, – а вы говорите, что от старых, заслуженных лейтенантов нет никакой пользы. Хорошо, что мы не бросились проверять этот номер через официальные каналы, посылать запросы и поднимать архивы, а просто показали снимок человеку, которому этот мотоцикл принадлежит. Теперь у нас есть первая реальная зацепка, – майор поднял указательный палец вверх, – кто-то сознательно, целенаправленно и с исключительной наглостью пользуется фальшивыми номерами, причем копирует номера реальных машин наших же собственных сотрудников. Это уже серьезно, очень серьезно сужает круг поиска. Преступник – явно кто-то из своих или тот, кто имеет доступ к информации о номерах нашей служебной техники.
***
В это время на другом конце города ничего не подозревающие домочадцы протоирея отца Митрофана (в миру Анатолия Чугунова) мирно коротали вечер перед телевизором. Все знали, что «Семнадцать мгновений весны» – это в их доме почти национальный праздник, событие, которое нельзя пропустить! Сам батюшка, дородный мужчина с благодушным лицом, из глубокого удобного кресла с живым, почти мальчишеским интересом следил за похождениями неустрашимого Штирлица, который на экране в очередной раз виртуозно обводил вокруг пальца гитлеровских разведчиков.
Рядом с ним на маленьком диванчике сидела его сестра Елена Смирнова – женщина строгая, в вечном черном платье, постоянно опекающая брата и следящая за порядком в доме. Рядом с ней пристроилась племянница Кристина, студентка из Москвы, приехавшая на каникулы, – живая, остроумная девушка с копной рыжеватых волос. Кроме них, в комнате уютно расположились экономка батюшки Диана Хорошева – дородная, добродушная женщина лет пятидесяти – и старый, согбенный годами церковный сторож Егор Щепкин, который служил при храме почти сорок лет и знал все местные тайны и сплетни.
Внезапно, в самый напряженный момент очередной серии, за окном раздался резкий, пронзительный треск приближающегося мотоцикла. Через минуту двигатель чихнул в последний раз и смолк – кто-то заглушил мотор прямо у калитки.
– Наверное, это к вам, батюшка, – заметил сторож, отрывая взгляд от экрана. – Видно, ехать куда-то придется, неотложное дело.
– Могли бы хоть в четверг вечером оставить дядю в покое, хоть бы раз пожалели человека! – возмутилась племянница, капризно надув губки. – Вечно у них что-то приспичит в самый неподходящий момент.
– Раз надо, значит, надо, дитя мое, – вздохнул отец Митрофан, привыкший к неожиданным вызовам, особенно в вечернее время. – Отказать страждущим я не могу, это мой долг.
– Вероятно, опять эта старая ханжа Примакова, – проворчала Елена Олеговна, недовольно поджав губы. – Уже пятый раз зовет тебя за эти две недели. И все с одним и тем же – то ей плохо, то она грехи замаливает. Старая лицемерка. Она еще всех нас переживет, всем назло.
– Неисповедимы пути господни, – тихо пробормотал протоиерей, осеняя себя крестным знамением.
В этот момент у входной двери раздался резкий, настойчивый звонок – кто-то нетерпеливо и сильно давил на кнопку.
– Я открою, – предложила экономка, поднимаясь с места, и вышла из комнаты, на ходу оправляя передник.
– Это не от Примаковой, – задумчиво сказал Щепкин, покачивая головой. – Они всегда приезжают на старой «шестёрке», а не на мотоцикле. Да и звонят они обычно робко, вежливо, а тут… Тут что-то не то.
Но договорить он не успел. В дверях гостиной появился рослый, плечистый мужчина со светлыми, почти белыми волосами. В правой руке его, хищно поблескивая синеватым отливом, был зажат пистолет с длинным глушителем. Лицо незнакомца скрывала плотная черная маска с прорезями для глаз, а на лбу, над левым глазом, отчетливо виднелся ярко-розовый, изогнутый углом шрам – примета, о которой уже ходили легенды по всему уезду.
– Ни с места, граждане, – произнес он спокойно, почти буднично, но в этом спокойствии чувствовалась железная, неумолимая решимость. – Любое движение – и буду стрелять.
Кристина, не выдержав напряжения, сорвалась со своего места, сделав резкое движение к двери. И в тот же самый момент грянул выстрел – сухой, хлесткий, неестественно громкий в тишине комнаты. Со стены, в каких-то двадцати сантиметрах от головы девушки, с глухим стуком посыпалась белая штукатурка, обнажив дранку.
– Ни с места, застыли все – повысил голос человек со шрамом, и в его интонации теперь явственно слышалась угроза. – В следующий раз, предупреждаю, стрелять вверх не стану. Просто убью. И начну с нее, – он кивнул в сторону побледневшей Кристины.
Обитатели дома замерли, словно парализованные, боясь даже дышать. Человек со шрамом неторопливо, уверенной походкой прошел на середину комнаты, держа всех под прицелом. В дверях показалась бледная как смерть Хорошева – она стояла, широко раскрыв глаза и прижав дрожащие руки к груди. За ее спиной, следуя по пятам, двигался второй мужчина, также с пистолетом в руке. Он остановился в дверном проеме, широко расставив ноги для устойчивости, и нацелил ствол на сидящих перед телевизором людей. Черная вязаная балаклава, плотно натянутая на голову, не позволяла разглядеть ни черт лица, ни цвета волос – были видны только два зловеще поблескивающих глаза.
– Всем смотреть на телевизор и не двигаться, не дышать даже, – повторил человек со шрамом, обводя комнату ледяным взглядом. – А вы, батюшка, встаньте и медленно подойдите к своему письменному столу.
Отец Митрофан, который успел уже привыкнуть к разным испытаниям за долгую жизнь, теперь выглядел растерянным и испуганным. Он послушно, почти механически выполнил этот приказ, поднялся с кресла и, шаркая тапочками, направился к массивному дубовому столу в углу комнаты.
– Где вы держите деньги? – спросил бандит, не сводя с него пистолета.
– Какие деньги? – голос протоиерея дрогнул. – У меня нет никаких денег, честное слово, – впервые запротестовал он, хотя в голосе его не было особой уверенности.
– Не лгать мне, поп, – бандит сделал шаг вперед. – Сегодня вы получили 145 тысяч за продажу овощей со своего прихода. Говорят, урожай у вас выдался на славу. Давайте деньги сюда! И побыстрее. Теперь, поверьте, не до шуток и не до проповедей. Я считаю до трех. Ну! – он повысил голос почти до крика. – Сейчас, клянусь, я пристрелю эту милую малютку, – он кивнул в сторону Кристины, – а потом по очереди всех остальных, даже старую экономку не пощажу. Самым последним, батюшка, отправлю к праотцам вас.
– Митроша! – отчаянно, на грани истерики, вскрикнула Смирнова. – Ради всего святого, ради бога, отдай ему эти деньги! Они не стоят наших жизней!
– Они в бумажнике, – выдавил из себя отец Митрофан срывающимся голосом, чувствуя, как к горлу подступает комок страха. – В среднем ящике письменного стола. Ключи вот… – он протянул дрожащей рукой связку.
Бандит ловко подхватил ключи, открыл замок и с силой выдвинул ящик. Он без труда, всего за несколько секунд, разыскал кожаный потертый бумажник и извлек из него все банкноты, которые там были. Потом, действуя с профессиональной тщательностью, внимательно осмотрел содержимое как этого ящика, так и всех остальных, не пропуская ни одной бумажки. Из одного, нижнего, он вытащил шкатулку, покрытую хохломской росписью – подарок от прихожан – и вытряхнул из нее на дубовую столешницу целую кучу самых разнообразных безделушек: сережки, колечки, броши, цепочки и медальоны. Небрежно, почти с пренебрежением, отодвинув их плашмя в сторону, он принялся неторопливо, по-хозяйски пересчитывать изъятые купюры.
– Сто сорок пять тысяч рублей ровно, – констатировал, закончив подсчет, и с удовлетворением спрятал пачку денег во внутренний карман своей куртки, застегнув его на молнию.
– Это все, что у меня есть, абсолютно все, – со слезами в голосе проговорил отец Митрофан. – Деньги на ремонт крыши храма собирал.
– Ничего страшного, батюшка. Как-нибудь обойдетесь без ремонта, бог не выдаст, свинья не съест, – с издевкой ответил грабитель. – Вы же сами постоянно проповедуете своей пастве, что истинное счастье человеку приносят не деньги, которые есть тлен, а вера искренняя, добродетельная жизнь и добрые дела, совершаемые от чистого сердца. Так вот считайте, что сейчас вы как раз совершаете одно доброе дело – помогаете нуждающимся, – и он цинично усмехнулся, обнажив на мгновение зубы под маской.
– Но вы-то, прости господи, совершаете дурной, греховный поступок, – осмелился заметить протоиерей, собрав остатки мужества.
– Это я беру этот грех, и не один, на свою душу, не волнуйтесь, – отмахнулся бандит. – А впрочем… Сыграем с вами вничью, как в карты, – он вдруг полез в карман, достал оттуда только что спрятанную тугую пачку денег, повертел ее в руках, отделил от нее тысячную купюру и с небрежным жестом положил на стол. – Батюшка совершил, так и быть, добрый поступок – не сопротивлялся, не геройствовал. Я, тоже грешник, отвечаю тем же. Теперь, считайте, мы квиты расходы. Хотя я уверен, стоит мне как следует, по-настоящему пошарить в этом доме, отыскалась бы у вас еще не одна тысчонка, припрятанная под матрасом или в заветной коробке из-под чая.
– Нет, нет, что вы, ничего больше нет, – поспешно, заикаясь, запротестовал священник, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
– А из-за денег, батюшка, не стоит так убиваться и горевать, – продолжал издеваться грабитель, уже направляясь к выходу. – Получше окормляйте паству на будущий год и вернете свои деньги с лихвой, даже с процентами. Пошли, – добавил он коротко, обращаясь к своему молчаливому сообщнику, который все это время не проронил ни звука и не сделал ни одного лишнего движения, словно статуя.
Бандит с балаклавой на голове, однако, не спешил покидать насиженное место. Он неторопливо подошел к письменному столу и, склонив голову, принялся рассматривать разбросанные по столешнице драгоценности, перебирая их грязными пальцами в перчатках. Особенно привлек его внимание старинный сапфировый кулон на тонкой, изящной платиновой цепочке – камень глубокого, бархатистого синего цвета мерцал в свете настольной лампы.
– Ну бери что хочешь, только быстрее, и пошли отсюда, пока кто-нибудь не нагрянул, – торопливо, с раздражением в голосе произнес высокий, бросив взгляд на окно.
Человек в балаклаве, не говоря ни слова, ловким движением опустил понравившийся кулон в свой карман, кивнул сообщнику и направился к выходу, держа пистолет наготове.
– Приятного вам просмотра! – с издевательской, почти театральной вежливостью бросил на прощание высокий бандит, уже стоя в дверях.
Секундой позже на улице взревел мотор, и резкий, отрывистый звук отъезжающего мотоцикла известил дрожащих от страха обитателей дома, что банда наконец покинула приход. Отец Митрофан опустился на колени прямо на пол и начал тихо молиться, шевеля побелевшими губами. Женщины беззвучно плакали, прижимаясь друг к другу. А старый сторож, перекрестившись, подошел к окну и долго смотрел вслед удаляющимся огням мотоцикла, набирающего скорость.