Начало истории:
В пустом коридоре Евдокия, методично натиравшая полы шваброй, вздрогнула от неожиданного грохота.
— Мам, а что там так шумело? — испуганно пискнула Маша, отрываясь от раскраски.
— Тихо сиди здесь и никуда не уходи, — крикнула Евдокия, бросая швабру на мокрый пол.
Она подбежала к дубовой двери и дёрнула ручку. Заперто.
— Виктор Петрович! — громко позвала женщина, колотя ладонью по косяку. — У вас всё в порядке? Виктор Петрович!
В ответ раздавался лишь пугающий, булькающий хрип и какое-то невнятное мычание. Евдокия, не помня себя от страха, достала из кармана передника запасную связку ключей, дрожащими руками нашла нужный, провернула замок и влетела в кабинет.
— Господи! — вскрикнула она, падая на колени рядом с посиневшим директором. — Виктор Петрович, дышите, умоляю вас, дышите!
Она выхватила свой старенький телефон и дрожащими пальцами набрала номер скорой помощи.
— Скорую, пожалуйста, быстрее! — закричала Евдокия в трубку, когда диспетчер ответил. — Офисный центр «Олимп», двадцать первый этаж, кабинет директора. Человеку плохо, он задыхается, синеет прямо на глазах. Да, пульс есть, но очень слабый, еле прощупывается.
— Вызов принят, бригада уже выехала, — раздался спокойный голос диспетчера. — Уложите больного на ровную поверхность и расстегните воротник. Если дыхание остановится, начинайте реанимацию. Умеете делать непрямой массаж сердца?
— Я… я курсы проходила, — слёзы градом катились по её щекам, но голос звучал твёрдо. — Я смогу, я справлюсь.
Она отбросила телефон в сторону и рванула воротник дорогой рубашки босса, отрывая пуговицы. Директор внезапно выгнулся дугой и затих. Пульс на сонной артерии пропал.
— Нет, только не это! — кричала Евдокия, складывая ладони замком на его груди и начиная ритмичные нажатия. — Раз, два, три, четыре… Вы хороший человек, вы не должны просто так уйти. Пять, шесть, семь…
Она давила всем своим весом, ломая ногти, плача и шепча молитвы, которые помнила с детства. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем в коридоре раздался топот ног и в кабинет ворвалась бригада реаниматологов.
— Девушка, отойдите! — скомандовал врач с дефибриллятором, отстраняя её от пациента. — Разряд. Ещё разряд. Есть ритм, есть! Грузим быстро, счёт идёт на секунды. У него обширный инфаркт.
Евдокия, обессиленная и опустошённая, сидела на полу и плакала, прижимая к себе испуганную дочку, которая успела прибежать на шум.
— Мам, дядя директор ушёл на небо? — шёпотом спросила Маша, пряча лицо у матери на плече.
— Нет, родная, — горячо зашептала Евдокия, целуя дочку в щёку и гладя её по голове. — Врачи его спасут. Обязательно спасут, ты только не бойся.
Остаток смены прошёл без происшествий. На следующее утро Евдокия снова пришла в офис. И так, день за днём, будто по замкнутому кругу: работа, дом, дом, работа. Официально обязанности директора временно исполнял Аркадий, что давало ему свободу действий. Так уж вышло, что в эти нелёгкие времена, когда компания замерла в ожидании новостей из больницы, единственным светлым пятном для неё стали случайные встречи с Егором. Хотя назвать их встречами можно было лишь с большой натяжкой — скорее, мимолётные взгляды в коридоре и редкие кивки приветствия.
Молодой системный администратор, обычно нелюдимый и погружённый в свои коды и схемы, всё чаще находил повод заглянуть в коридор, где работала Евдокия. Он тайно восхищался ею и раньше, но боялся подойти. Теперь же его появления перестали быть случайными, хотя он старательно делал вид, что просто идёт по делам. И как-то вечером, когда она обессиленно прислонилась к стене в пустынном холле, ожидая, пока высохнет пол после влажной уборки, Егор подошёл и протянул ей стаканчик горячего шоколада.
— Совсем себя не бережёте, Евдокия, — тихо сказал он. В его голосе прозвучало не просто обычное сочувствие, а нечто большее. У женщины от этих слов сжалось сердце. — Можно, я провожу вас до автобусной остановки? Сегодня на улице сыро, и уже темно.
— Почему ты решил мне помочь? — спросила Евдокия, грея руки о тёплый стаканчик и стараясь не смотреть ему в глаза. — Мы с тобой почти не знакомы.
— А вы знаете, — Егор на секунду задумался, подбирая слова, — Виктор Петрович — единственный человек, который видел во мне не просто винтик в системе, а живого человека. И я вижу, что вы точно такая же. Вы искренняя, а в этом офисе, поверьте, это большая редкость.
Он робко коснулся её руки, и Евдокия вздрогнула, словно от удара током. На мгновение ей захотелось довериться этому спокойному, надёжному парню, почувствовать себя просто женщиной, а не вечным борцом за выживание. Но в ту же секунду в памяти, как острое стекло, всплыл образ бывшего мужа: его холодный взгляд, равнодушно брошенная фраза «ухожу», хлопок входной двери, разделивший жизнь на «до» и «после». «Все они сначала кажутся добрыми, а потом бросают», — пронеслось в её голове. Страх перед новой болью оказался сильнее внезапного тепла, разлившегося в груди.
— Не нужно, Егор, — она резко отстранилась и убрала руки за спину, словно прячась от его участия. — Спасибо за шоколад, правда, спасибо. Но мне нельзя. У меня Маша, работа, заботы… Мне некогда играть в эти игры, ты уж прости.
Она видела, как в глазах парня отразилась обида, смешанная с горьким пониманием, но не смогла заставить себя остаться. Евдокия почти убежала, волоча за собой тяжёлое ведро, и чувствовала, как сердце сжимается от старых, не заживших до конца шрамов, которые оставил бывший муж. Она была твёрдо убеждена: лучше быть одной в привычной нужде и одиночестве, чем снова впустить кого-то в душу и однажды обнаружить там лишь пепелище.
На следующий день в коридоре частной клиники, возле стеклянных дверей палаты интенсивной терапии, где лежал Виктор Петрович, тихо переговаривались двое. Лариса и Аркадий стояли, стараясь держаться подальше от глаз медперсонала, но их напряжённые голоса выдавали сильное волнение.
— Почему всё так вышло, Аркаша? — прошептала Лариса, нервно теребя край своего дорогого пальто. — Врач сказал, что если бы не та уборщица, этот старый дурак не дотянул бы до приезда скорой. Пять минут — и всё. А теперь он в коме, но врачи дают благоприятный прогноз. Понимаешь? Он выживет. А когда придёт в себя, нам конец. Он же что-то понял в тот день. Смотрел на меня так, будто я враг народа.
— Тише, ты, не истери, — холодно оборвал её Аркадий Витальевич, поправляя безупречно завязанный галстук и оглядываясь по сторонам. — Выжил — значит, выжил. Но пока он без сознания, он недееспособен, так что будем действовать быстро. Доверенность у тебя?
— Да, вот она, генеральная, на все активы, — Лариса похлопала по объёмной сумке. — Но что делать с этой уборщицей? Вдруг она что-то видела или слышала? Вдруг он успел ей что-то сказать перед приступом?
Аркадий задумчиво потёр подбородок, и его глаза сузились:
— Это правильный и своевременный вопрос. Утром я просматривал записи с камер наблюдения в коридорах. Эта Евдокия уж слишком часто терлась возле его дверей в последние дни. Явно выслуживалась перед стариком и скорую вызвала слишком быстро для простой уборщицы. Не удивлюсь, если этот старый параноик нанял её шпионить за нами.
— Так убери её! — запаниковала Лариса, хватая его за рукав пиджака. — Избавься немедленно, пока она нам все планы не испортила!
— Успокойся и возьми себя в руки, — усмехнулся зам, отстраняя её руку. — К вечеру её здесь уже не будет. Я всё устрою так, что она сама побежит из города, сверкая пятками. Никто ничего не докажет, а мы останемся в чистом поле.
На следующее утро Евдокия, как обычно, пришла на работу. Но едва она переступила порог офиса, как охранники грубо схватили её за руки и обыскали сумку. Внутри, среди её тряпок и ведра, обнаружились дорогие мужские часы, которые она никогда в жизни не видела. Её тут же привели к Аркадию.
В роскошном кабинете, который ещё недавно принадлежал Виктору Петровичу, Аркадий Витальевич с комфортом устроился в директорском кресле и закинул ногу на ногу. Евдокия стояла перед ним, бледная и растерянная, с трудом сдерживая подступающие слёзы отчаяния и несправедливости. Всё произошло так быстро, что она не успела опомниться.
— Значит так, — начал Аркадий ледяным тоном, поигрывая дорогой ручкой. — Разводить сантименты и лишние разговоры я не буду. Ты попалась с поличным, а это, между прочим, статья уголовного кодекса. Лет семь колонии тебе обеспечено, учитывая стоимость похищенных часов.
— Да вы же сами прекрасно знаете, что это не я! — в отчаянии воскликнула Евдокия, сжимая кулаки. — Кто-то подкинул мне эти вещи в сумку, я ничего не брала!
— И кто, интересно, тебе поверит? — ехидно улыбнулся он, откидываясь на спинку кресла. — Обычная уборщица и мать-одиночка против первого заместителя генерального директора. Суд будет очень быстрым и недолгим, можешь не сомневаться. Но самое интересное начнётся потом.
Аркадий наклонился вперёд, сверля её ледяным взглядом, и его голос стал угрожающе тихим:
— Пока ты будешь гнить на нарах, органы опеки изымут твою дочь, потому что некому будет о ней заботиться. И она отправится прямиком в тот же детский дом, где выросла ты. И я лично прослежу за этим, даю слово.
Евдокия замерла, и внутри у неё словно всё оборвалось. Страх за дочку буквально парализовал её, лишив способности здраво мыслить. Она видела только одно: Маша, её маленькая, беззащитная Маша, останется одна в казённых стенах.
— Нет, пожалуйста, только не Машу, не трогайте её! — выкрикнула женщина, готовая броситься на колени и умолять. — Что вы хотите? За что вы так со мной?
— О, вот это уже деловой и конструктивный разговор, — произнёс Аркадий, бросая на стол стопку бумаг. — Слушай ультиматум и не перебивай. Либо я прямо сейчас вызываю наряд полиции, и ты прощаешься со своей дочкой навсегда, либо ты добровольно пишешь заявление об увольнении по собственному желанию, подписываешь вот этот договор о неразглашении любых корпоративных тайн и убираешься из этого города навсегда. Чтобы духу твоего здесь не было. И если я хоть раз увижу тебя ближе, чем на сто метров от этого здания, пеняй на себя. Выбирай, время пошло.
Евдокия посмотрела на закрытую дверь, за которой в коридоре осталась её дочь. Выбора, по сути, не было. Дрожащими руками, даже не читая, что подписывает, она поставила свою подпись на всех бумагах.
— Вот и умница, — хмыкнул зам, пряча документы в сейф и закрывая его на ключ. — Свободна. Даю тебе три часа на сборы. Ровно через три часа тебя не должно быть в городе.
Евдокия не стала проверять, выполнит ли этот человек свои угрозы, — она хорошо знала, на что способны такие, как Аркадий. И в ту же ночь электричка с мерным лязгом тронулась от перрона, увозя их в глухую провинцию, подальше от этого кошмара. Евдокия сидела у окна, прижимая к себе спящую дочурку и глядя на проплывающие мимо редкие огоньки полустанков.
— Мама, а куда мы едем? — сонно пробормотала Маша, открывая заспанные глаза и зевая.
— В деревню, воробушек мой, — Евдокия смахнула слезу, насильно выдавливая из себя улыбку. — Помнишь, я тебе рассказывала про бабушку Екатерину Ивановну, которая нам однажды пирожки с капустой приносила? Так вот, она оставила мне свой домик в наследство. Родственников у неё больше не осталось, а дом жалко бросать. Так что теперь там будут у нас и птички, и речка, и воздух свежий.
— А дядя директор тоже с нами поедет? — наивно спросила Маша, уже снова закрывая глаза.
— Нет, родная, дядя директор остался в городе, — тихо ответила женщина. — Ему лечиться надо.
Через несколько часов они вышли на отдалённой, полузабытой станции, где даже скамейки на перроне были покосившимися. До деревни пришлось идти пешком по раскисшей от осенних дождей грязи, и сапоги Маши промокли насквозь. Ветхий, покосившийся дом встретил их сыростью, гуляющим сквозняком, прохудившейся крышей и зарослями крапивы в человеческий рост, разросшейся прямо у крыльца.
— Ничего, Машунь, — бодро сказала Евдокия, хотя от отчаяния и безысходности хотелось просто лечь и не вставать. — Глаза боятся, а руки делают. Всё наладится, вот увидишь.
Она засучила рукава, и следующие несколько часов слились в бесконечную череду тяжёлой физической работы: вымыла дом от многолетней грязи и пыли, оттёрла закопчённые окна песком, договорилась с сердобольной соседкой тётей Таней на ведро картошки и десяток яиц в долг, до первой возможности.
— Ох, Евдокия, как же тебя жизнь-то помотала, горемычную? — проговорила тётя Таня, качая головой и глядя, как хрупкая женщина неумело колет старые, трухлявые доски на растопку. — Мужика бы тебе в дом рукастого, хозяина. Печь-то вон как дымит, кирпичи пора перекладывать, а то задохнётесь угарным газом.
— Да ничего, тёть Тань, сама как-нибудь справлюсь, — ответила Евдокия, утирая пот со лба грязной ладонью и стараясь не показывать слабости. — Нам к трудностям не привыкать, мы люди живучие. Главное, что мы с дочкой в безопасности, и это самое важное.
Продолжение: