После ситуации с иконами и платком Варвара два дня приходила в себя. Она не лежала пластом, нет, просто всё вокруг будто замедлилось, как в густом, тягучем мёде. Движения стали плавнее, речь тише, а голос звучал чуть ниже обычного, словно ей нужно было беречь силы, копившиеся где‑то глубоко внутри. Пуговица в кармане оставалась ровно тёплой, будто тоже отдыхала после очередного боя, только мягко пульсировала в такт её дыханию.
Денис приехал помочь перекопать грядки под раннюю картошку, которую Варвара планировала посадить, пока погода стояла тёплая, а земля была ещё влажной после недавних дождей. Они работали молча, лопата к лопате, в ровном, почти медитативном ритме. Земля поддавалась легко, пахла свежестью и прелыми листьями, комья рассыпались под ударом лопаты, обнажая тёмную, плодородную глубину. Время от времени они перебрасывались короткими фразами: «подай вёдра», «здесь глубже», «этот камень вытащи»; но слова не нарушали тишины, а лишь подчёркивали её, как редкие капли дождя на сухой земле.
Яшка сидел на заборе, наблюдал и давал советы с видом строгого прораба, который не работает сам, но знает, как надо. Он важно расхаживал вдоль перекладины, время от времени свесив хвост вниз, и внимательно следил за процессом, то и дело вставляя замечания.
— Глубже копай, — командовал он, свесив хвост вниз. — Не мельчи. Отец твой так бы не сделал. Он на полштыка глубже брал.
— Если не нравится моя работа, копай сам, — огрызнулась Варвара, вытирая пот со лба краем рукава и чувствуя, как от напряжения ноют плечи и поясница. В груди поднималась лёгкая волна раздражения, но она тут же уступила место улыбке, настолько комично выглядел кот в роли надсмотрщика.
— Я не могу, у меня лапки, — напомнил Яшка, демонстративно поджав одну лапу и показав когти. — И вообще, я стратег, а не работяга. Моя задача планировать, а не лопату в землю втыкать.
Денис негромко усмехнулся, воткнул лопату в рыхлуюй землю и выпрямился, разминая спину. Он вытер рукавом лоб, смахнул с лица прилипшую прядь волос и посмотрел на Варвару:
— Отдохнём? — предложил он.
Они сели на крыльцо, на верхнюю, нагретую солнцем ступеньку, и Варвара налила из запотевшей стеклянной банки по глиняной кружке холодного, чуть горьковатого домашнего квасу, который Денис привёз на прошлой неделе. Квас пах ржаным хлебом, и Варвара, сделав глоток, почувствовала, как усталость отпускает плечи, а напряжение, сковывавшее тело весь день, постепенно тает, уступая место спокойствию.
— Спасибо, что помогаешь, — сказала она, глядя не на Дениса, а куда‑то вдаль, на лес, который темнел за огородами.
— А ты — что помогаешь людям, — ответил Денис, и в его голосе не было ни пафоса, ни желания понравиться, только простая, тёплая благодарность. — Я хоть так отблагодарю. Работы у тебя много, а руки — одни. — Он помолчал, покрутил в пальцах травинку, потом сказал, будто решился: — Слушай, Варь. Ты не думала, что одной тяжело? Может, тебе помощник нужен? По хозяйству, по работе…
Варвара невольно улыбнулась с какой‑то светлой грустью. Она кивнула в сторону кота, который сделал вид, что дремлет, но на самом деле навострил уши и слушал.
— У меня есть помощник, — сказала она.
— Я не про кота, — Денис покраснел и уставился в землю. — Я про… ну, мужика в доме.
Варвара тяжело вздохнула и поставила кружку на ступеньку, чтобы не выронить. В груди кольнуло, будто кто‑то осторожно сжал её сердце, напоминая о том, что она несёт на себе. О том, что её мир не для обычных людей.
— Денис, ты хороший, — сказала она, наконец глядя ему в глаза, в которых не было ни злости, ни обиды, только надежда и терпение. — Правда. Но сейчас — не время. Ты видел, что у меня за работа? Люди с порчей, с мертвецами, с тёмным. Ты этого не заслужил. И я не хочу тебя в это втягивать.
— А я не боюсь, — возразил Денис, и в его голосе прозвучала такая искренняя, мальчишеская уверенность, что Варвара почти улыбнулась. В этот момент он был похож на ребёнка, который верит, что может победить дракона одной палкой.
— Зря. Я боюсь. За тебя.
Он замолчал, опустил голову, и в этой тишине было слышно, как где‑то в лесу кукует кукушка, отсчитывая чьи‑то годы, как шуршит ветер в старой яблоне, как Яшка на заборе перестал даже дышать, чтобы не мешать.
Кот спрыгнул с забора, подошёл, потёрся о ноги Дениса, а как о своего, проверенного человека, и негромко сказал:
— Не дури, парень. Она правду говорит. В её мире — не место нормальным мужикам. Дружба — да. Дружба — это хорошо. Всё остальное — подожди.
— Сколько ждать? — тихо спросил Денис, поднимая голову и глядя на Варвару в упор, не пряча глаз.
— Не знаю, — ответила она, чувствуя, как пуговица в кармане чуть теплеет. — Может, никогда не случится. Примешь?
Он долго смотрел на неё и Варвара видела, как в его глазах что‑то меняется, перетекает, успокаивается. В них больше не было надежды на что‑то большее, но осталась дружба, крепкая, надёжная, как старый дуб, который пережил не одну бурю.
Потом он кивнул один раз, коротко, и сказал:
— Приму.
После очередного разговора они так и остались друзьями, без намёков, без неловкости, без той сладкой, тягучей тяжести, которая бывает, когда один хочет больше, чем другой. Денис приезжал, помогал по хозяйству, иногда оставался на ужин, привозил гитару и играл тихие, задумчивые мелодии, под которые Варвара закрывала глаза и чувствовала, этот редкий момент душевного покоя.
Яшка больше не подкалывал, а только иногда поглядывал на них с одобрением, мурлыкал что‑то себе под нос и уходил спать, уверенный, что всё идёт так, как и должно.
И Варвара, сама себе удивляясь, поймала себя на мысли, что это хорошо. Просто хорошо. По‑человечески.
*****
Но спокойствие опять нарушилось, на этот раз в четверг утром, когда Варвара только собралась идти кормить кур. Пёстрая всё ещё сидела в гнезде и смотрела своим тяжёлым, немигающим взглядом, словно оценивала каждое движение хозяйки, следила, не упустит ли Варвара какой‑то важный знак. Но яйца с чёрными пятнами она перестала нести, и это было настоящим облегчением: будто сама судьба наконец решила дать передышку, позволить перевести дух после всех тревог последних дней.
В дверь постучали неуверенно, будто тот, кто стучал, боялся, что ему откажут и не откроют. Звук был такой робкий, что Варвара на мгновение замерла, прислушиваясь. В груди шевельнулось нехорошее предчувствие, тяжёлое ожидание чего‑то неизбежного. Она вздохнула, поправила платок на плечах и пошла открывать.
На пороге, прижимая к груди большой пластиковый пакет, из которого выбивался угол чего‑то белого и кружевного, стояла девушка. Лет двадцати трёх, красивая, той особенной, неброской красотой, которая не кричит о себе, а проступает постепенно, когда всматриваешься: тонкие черты лица, глаза с длинными ресницами, губы, чуть тронутые природной нежностью. Но сейчас вся эта красота была затуманена бледностью, девушка была бледна до прозрачности, в глазах её стояли слёзы, готовые пролиться от любого, даже самого ласкового слова.
— Вы Варвара? — спросила девушка дрожащим, почти ломающимся голосом, и в этом голосе слышалась такая надежда, что Варвара сразу поняла, Лев пришла не просто так. В нём звучала мольба, отчаяние, последняя попытка ухватиться за соломинку.
— Да, — ответила Варвара, отступая вглубь сеней, чтобы пропустить гостью. — Заходите.
Девушка представилась Настей, фамилию называть не стала, и Варвара не спрашивала: не принято у них, если человек пришёл не с конфетами, не с пирогами, а с бедой, которую не высказать сразу. Настя прошла в дом, опустив голову, словно несла на плечах невидимую тяжесть. Она села на стул у окна, откуда открывался вид на двор, на яблони, на небо, будто хотела напоследок зацепиться взглядом за что‑то светлое, прежде чем выложить свою ношу. Дрожащими, неслушающимися пальцами она выложила из пакета на стол свадебное платье.
Белое, кружевное, с длинным, струящимся шлейфом, с мелкими, перламутровыми пуговицами по спине. Дорогое, красивое, явно сшитое на заказ или купленное в хорошем салоне. Оно лежало на столе, слишком живое, как будто в нём теплилась частица чьей‑то души. Оно пахло горелым и холодом. Тем самым холодом, который Варвара уже знала по кладбищенскому платку, по ножу в огороде, по иконам, плачущим тёмными слезами. Запах этот проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая лёгкую тошноту и ощущение, будто кто‑то стоит за спиной и дышит в затылок.
— Это платье моей сестры, — сказала Настя, и голос её сорвался на середине фразы. Она сглотнула, пытаясь взять себя в руки, но слова всё равно выходили прерывисто, с паузами, полными невыплаканной боли. — Она должна была выйти замуж год назад. Но за две недели до свадьбы случилась авария. На трассе, ночью. Встречная машина вылетела на полосу. Сестра погибла на месте. Платье осталось. Она его даже толком не надела, только померила раз, при мне.
Варвара слушала, не перебивая, но внутри у неё всё сжималось. Она знала этот тип боли, что не проходит с годами, а только меняет форму, прячется за улыбкой, за повседневными делами, но в какой‑то момент вырывается наружу, как прорвавшаяся плотина.
— А вы надевали его? — спросила Варвара, не прикасаясь к платью, но чувствуя, как от него тянет ледышком. Холод шёл волнами, будто ткань втягивала в себя тепло комнаты.
— Да, — Настя всхлипнула, вытерла глаза уголком платка, который достала из кармана джинсов. — Хотела надеть на свою свадьбу через месяц. Думала, сестра порадуется с небес. Мы с ней были очень близки. Но когда померила…Голова закружилась, перед глазами пятна, сердце заколотилось, как у зайца. Я сняла и отпустило. Ещё раз померила через день — опять. И стало хуже. Даже не голова… грудь сдавило, будто кто‑то сел сверху.
Варвара невольно сжала кулаки. Она уже понимала, в чём дело, но боялась озвучить это вслух.
— А на сестре оно было в момент аварии? — Варвара задала этот вопрос тихо, почти шёпотом, потому что боялась ответа.
— Нет, — Настя покачала головой. — Она примеряла только раз, перед смертью. Потом висело в шкафу. Мы даже думали отдать, продать, но рука не поднялась. А теперь… теперь я уже не знаю.
Варвара подошла ближе к платью, протянула руку, но не прикоснулась, только поводила ладонью над тканью на расстоянии двух пальцев. Холод ударил в кончики пальцев, пронзил до костей. Сильный, густой, липкий, как в морге. И запах… смесь тоски, несбывшихся надежд и отчаяния.
— Ткань помнит смерть, — сказала Варвара, не отрывая ладони от невидимой границы между теплом и холодом. — Не саму смерть, а то, что было рядом в последние минуты. Столько жизни хотело ворваться, а вместо жизни — темнота. Сестра хотела жить, хотела свадьбу, хотела счастья — и не успела. Платье впитало это. И теперь отдаёт тем, кто его надевает.
— Что делать? — прошептала Настя, и слёзы, которые она сдерживала всё это время, наконец покатились по лицу, крупные, солёные, горячие. Они катились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки, и девушка даже не пыталась их вытирать. — Выбросить? Сжечь? Я уже думала всё сжечь к чёрту, вместе с платьем, с фотографиями, с памятью… но не могу.
Варвара почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Ей было искренне жаль эту девушку,й такую молодую, измученную горем и страхом.
— Можно очистить, — ответила Варвара, убирая руку и чувствуя, как кончики пальцев онемели от холода. — Но будет тяжело. Это сильная боль. Боль человека, который хотел жить и не ушёл до конца.
— Я заплачу, — Настя закивала, полезла в карман, достала кошелёк. Руки её дрожали, пальцы не слушались, но она упорно пыталась отсчитать купюры.
— Не в деньгах дело, — Варвара посмотрела на Яшку, который всё это время сидел на своём любимом шкафу и внимательно, не мигая, слушал. Его жёлтые глаза блестели в полумраке кухни, а усы чуть подрагивали, будто он принюхивался к чему‑то. Тот кивнул, мол, согласен, надо браться. В этом жесте было что‑то почти человеческое, и Варвара невольно улыбнулась про себя.
— Оставьте платье, — сказала Варвара, принимая решение. — Заберёте через два дня. И не надевайте больше, пока я не скажу. Даже не меряйте. Не провоцируйте.
Настя ушла оставив на столе платье, деньги (Варвара не стала отказываться, но и не пересчитывала) и запах своего страха. Он остался в воздухе, смешиваясь с запахом полыни и золы, напоминая, что покой вещь хрупкая, а мир полон тайн, которые не всегда готовы открыться человеку.
Когда дверь за Настей закрылась, Варвара подошла к столу и ещё раз посмотрела на платье. Оно лежало, раскинув шлейф, как будто ждало, когда его снова возьмут в руки. В кружевных узорах ей почудились очертания чьих‑то глаз, а перламутровые пуговицы мерцали в полутьме.
Яшка спрыгнул со шкафа, подошёл к платью, принюхался, фыркнул и заявил:
— Ну и дрянь. Хуже, чем мышиный хвост в супе.
— Согласна, — вздохнула Варвара. — Но делать нечего. Придётся разбираться.
Она накрыла платье чистой тряпицей, чтобы хоть как‑то приглушить исходящую от него энергию, и пошла кормить кур. Пёстрая, заметив её, громко заквохтала, будто хотела что‑то сказать. Варвара улыбнулась:
— Да-да, знаю. Опять работа. Но ничего, справимся.
*****
Варвара решила делать обряд ночью на убывающую луну, когда силы уходят, и чужую боль легче увести, чем притянуть. В такие ночи мир словно становится тоньше, границы между мирами истончаются, и то, что обычно скрыто, может проступить сквозь завесу реальности. Она ощущала это всем существом: кожей, нервами, каждой клеткой тела. Воздух в комнате уже сейчас казался гуще, насыщеннее, будто пропитался ожиданием чего‑то неизбежного.
Она подготовила всё заранее: миску с солью, которая искрилась в свете лампы, словно россыпь маленьких звёзд; святую воду (ту самую, которую Денис привёз от батюшки, в маленькой бутылочке с видавшей виды этикеткой; четыре белых свечи и одну чёрную на всякий случай; пучки полыни и зверобоя, чьи горьковатые ароматы смешивались в воздухе, создавая защитный щит; и старое, поцарапанное зеркальце, чтобы смотреть, уходит ли боль. Зеркало было мутным, с трещиной по краю, но именно оно могло показать то, что скрыто от обычных глаз.
— Яшка, будешь рядом, — сказала она, ставя свечи по углам и раскладывая травы с особой тщательностью, будто выкладывала мозаику, где каждый элемент имел значение.
— А то я не буду, — кот устроился на шкафу, на самом высоком месте в комнате, откуда было видно всё, и добавил с тяжёлым вздохом, который прозвучал почти по‑человечески: — Страшно мне, но не бросать же. Только ты поаккуратнее с этим платьем. В нём не просто память — в нём привязанность. Сестра не хочет отпускать не только платье, но и саму жизнь.
В полночь, когда за окном стояла такая тишина, что слышно было, как где‑то далеко‑далеко, на другом конце посёлка, лает собака, Варвара разложила платье на столе. Она сделала это ровно, аккуратно расправив кружево и шлейф, как на невесте. Ткань казалась живой, чуть подрагивала, будто дышала, и мерцала в полумраке, словно покрытая инеем.
Свечи она расставила по углам (четыре белые по сторонам, чёрную сзади, на подоконнике), соль насыпала тонкой, непрерывной линией вокруг стола, замыкая круг. Линия получилась ровной, безупречной, как барьер между миром живых и тем, что таилось за его пределами.
— Начинаю, — сказала Варвара, зажигая свечи одну за другой. Пламя сначала дрогнуло, будто испугалось, но потом выровнялось, загорелось ровным, жёлтым светом, отбрасывая на стены причудливые тени. Тени складывались в узоры, напоминающие лица, которые смотрели на Варвару с немым укором.
Она прочитала долгий и сложный заговор:
— Что связано с болью — развяжись. Что пропитано страхом — выйди вон. Что помнит смерть — забудь. Огнём смываю, солью высыпаю, водой выливаю. Не для мёртвой — для живой. Не для той, что ушла — для той, что осталась. Аминь.
Она провела руками над платьем, не касаясь, чувствуя, как пуговица в кармане нагревается, сначала чуть‑чуть, едва ощутимо, потом всё сильнее, пока не стала обжигающей, как свеча, у которой коснулся пламени. Тепло шло волнами, пульсировало в такт её сердцебиению, и Варвара поняла: обряд начался.
Платье зашевелилось.
Кружево вздрогнуло, шлейф приподнялся на несколько сантиметров от стола, будто внутри, между нитями и швами, кто‑то ворочался, просыпался, выходил из долгой спячки. Свечи моргнули разом, пламя качнулось, но не погасло, только чёрная свеча на подоконнике закоптила сильнее, выпустив струйку черного дыма, который вился в воздухе, словно живое существо. Он тянулся к Варваре, извиваясь, будто щупальца неведомого чудовища.
— Тихо, — сказала Варвара, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, а в груди сжимался ледяной ком страха. — Тихо, я тебя не трону.
Но платье не слушалось. Из ткани, из кружева, из швов, из‑под перламутровых пуговиц начал выходить серый и густой пар, такой холодный, что от него запотели стёкла в окнах и покрылись изморозью. Он клубился, тянулся к Варваре, обвивал её руки, запястья, локти, будто хотел забраться под кожу. В этом движении было что‑то жадное, голодное, будто сущность, запертая в платье, наконец нашла выход и теперь стремилась захватить всё вокруг.
— Это боль, — сказал Яшка со шкафа, его голос звучал глухо, как из‑под земли. — Отдай её соли.
Варвара схватила горсть соли и бросила прямо в серый пар, туда, где он был гуще всего. Пар зашипел, как масло на сковороде, на секунду отступил, но тут же вернулся, уже плотнее, злее, с низким, глухим воем, похожим на плач. В этом звуке слышались обрывки слов, шёпот, стоны, будто сама боль пыталась заговорить. И вдруг шёпот стал разборчивее:
— Забери… меня… с собой…
Варвара попятилась, но пар уже оплёл её ноги, холодными пальцами полз вверх по бёдрам.
Тогда она взяла святую воду, открыла бутылочку, вылила на ладонь и брызнула на платье. Вода шипела, испарялась, и пар отшатнулся, но не исчез, сжался в тугой, плотный комок в углу комнаты, там, куда не доставал свет свечей. В сгустке пара мерцало два красных глаза, горящих, как угольки, и в них читалась не просто боль, а древняя, неутолимая жажда.
И вдруг Варвара увидела…дорогу.
Ночь, мокрый асфальт, блестящий от недавнего дождя. Разметка, которая уходит вперёд, к горизонту. Фары встречной машины, слишком яркие, слишком близкие. Визг тормозов, который режет уши, как нож. Отчаянный крик девушки. И белое… мелькнуло белое, кружевное платье, которое так и не надели перед загсом.
Девушка лежала на обочине, на мокрой, холодной траве, и кровь из рассечённого виска смешивалась с дождевой водой, растекаясь розовыми ручейками. Глаза её были широко открыты, удивлённо, как у тех, кто не понял, что произошло. Но теперь Варвара видела больше: видела, как платье в шкафу начало шевелиться, как кружево подрагивало, как потемнели пуговицы.
— Не хочу, — прошептала она, и губы её не слушались, и голос был чужим. — Я хочу жить.
Пар, сжавшийся в углу, вдруг рванулся, ударил Варвару в грудь так сильно, что она пошатнулась, схватилась за край стола, едва не упав. В глазах потемнело, голова закружилась, сердце заколотилось, как у той девушки на обочине и Варвара поняла, что сейчас она тоже может упасть, тоже остаться, тоже забыть, что она не та, не умершая, а живая. Холод проникал в кости, в мысли, в самое сердце, пытаясь заменить её память чужой болью.
— Варька! — крикнул Яшка, и в его крике слышался тот же отчаянный страх, что и в лесу, когда тень бросилась на неё. — Выключай! Разрывай связь!
Она не могла. Пар затягивал её в ту аварию, в ту секунду, когда жизнь обрывается и начинается что‑то другое, тёмное, холодное, бесконечное. Холод поднимался от стола, платья, к её коленям, к животу, к сердцу. В ушах звучал тот же крик, тот же визг тормозов, та же безысходность. И ещё — шёпот:
— Останься… со мной…
— Не отдам, — прошептала Варвара. — Не тебе меня забирать.
Она сжала пуговицу в кармане, та обожгла пальцы так, что на коже остались белые, блестящие волдыри, но пуговица дала ей силу. Отцовскую, ту, что текла в её крови вместе с памятью. Сила потекла по венам, согрела, вернула ясность мысли.
Она выпрямилась, выдохнула, глянула в зеркальце, которое поставила на стол перед собой.
В отражении была не она.
Та девушка. Мёртвая. В платье. Та, что лежала на обочине.
Варвара не отвела взгляда. Смотрела прямо в глаза отражению в пустые глаза, и сказала, чётко, громко:
— Уходи. Ты умерла. Ты больше не та, кто надевает платье и идёт к венцу. Не мучай живых. Иди в свой свет. А платье отдай сестре. Она любит тебя. Она помнит тебя. Она будет счастлива — за тебя и за себя.
Девушка в зеркале открыла рот и вместо звука из него хлынула чёрная, тягучая жидкость, похожая на смолу. Она потекла по стеклу, оставляя за собой тёмные потёки, будто разъедая поверхность зеркала. Глаза девушки расширились, белки налились кровью, а зрачки сузились до тонких вертикальных щелей, как у змеи. Губы растянулись в неестественной улыбке, обнажая зубы, слишком длинные, заострённые, с каплями той же чёрной жижи на кончиках.
— Ты уже наша, — прошипела она, и голос прозвучал сразу отовсюду: из зеркала, из платья, из углов комнаты, из‑под пола. — Мы чувствуем твой страх. Он сладкий. Он наш.
И в этот же момент зеркало затуманилось и девушка пропала, будто её и не было.
— Всё, — хрипло произнесла Варвара, стараясь унять дрожь в руках. — Закончили.
Свечи, до этого мерцавшие неровно, вдруг вспыхнули ярче, а дым от чёрной свечи перестал извиваться и начал подниматься прямо вверх. Но в глубине души Варвара понимала: то, что было в платье, не исчезло бесследно. Оно запомнило её. И, возможно, вернётся.
Яшка спрыгнул со шкафа, подошёл к платью и принюхался. Его усы дрогнули, шерсть на загривке слегка приподнялась. Он тихо зарычал, не отрывая взгляда от ткани. Варвара почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб.
— Не нравится мне это, — пробормотал кот. — Слишком легко ушло. Слишком гладко. Так не бывает.
— Думаешь, оно ещё здесь? — Варвара невольно огляделась, вглядываясь в углы, где тени казались гуще, чем обычно.
— Не здесь, — Яшка поднял голову и посмотрел на потолок, будто что‑то видел там, недоступное человеческому глазу. — Но близко. Оно теперь знает дорогу. И запомнило запах. Твой запах.
Варвара невольно сжала пальцами пуговицу в кармане, та была тёплой, почти горячей, но не обжигала, а словно предупреждала: будь начеку.
Она подошла к окну и выглянула наружу. Ночь стояла тихая, безветренная, но что‑то в ней было не так. Деревья вдоль дороги казались слишком чёрными, их ветви слишком изогнутыми, как будто тянулись к дому. Вдалеке, за лесом, мерцал странный свет, бледный, пульсирующий, будто кто‑то зажигал и гасил свечу за горизонтом.
— Пора выносить, — сказала Варвара, беря мешочек с отработанной солью. — Чем дольше он здесь, тем сильнее связь.
— Идти сейчас? — Яшка фыркнул. — В такую темень? Да ещё и с этим?
— Да, сейчас. Нельзя ждать.
Она накинула куртку, проверила, на месте ли спички, а Яшка неохотно поплёлся следом, ворча что‑то про «ночные прогулки ради сомнительных удовольствий».
Когда Варвара вышла во двор, воздух показался ей густым, вязким, словно она шла не по тропинке, а сквозь воду. Луна светила тускло, будто её прикрывали невидимые облака, хотя небо было чистым. В ушах снова зазвучал тот же шёпот, обрывки звуков, напоминающие стоны и вздохи.
До перекрёстка, где Заречная пересекалась с Гражданской, было минут десять ходьбы. Варвара шла быстро, стараясь не оглядываться, но всё равно чувствовала: что‑то следит за ней. Не из кустов, не из‑за угла, а сверху, из темноты неба. Яшка шёл рядом, прижимаясь к её ногам, и впервые за всё время не отпускал язвительных замечаний.
На перекрёстке она остановилась, положила мешочек на землю и достала спички.
— Откуда пришло, туда и вернись, — прошептала она. — Не ко мне, не к ней, не к дому моему. Пусть уйдёт, где ему место. Аминь.
Чиркнула спичка, пламя лизнуло ткань мешочка. Тот загорелся почти мгновенно, и в тот же миг воздух наполнился запахом гари и чего‑то сладковатого, тошнотворного, того самого, что исходило от ногтя. Варвара отступила на шаг, глядя, как огонь пожирает остатки.
Но когда мешочек почти догорел, пламя вдруг изменилось. Оно стало синим, холодным, и вместо того чтобы угасать, начало расползаться по земле, образуя тонкий огненный круг вокруг Варвары. Она замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом.
— Яшка? — тихо позвала она.
— Вижу, — прошипел кот, прижимая уши. — И не нравится мне это совсем.
Огонь образовал замкнутый круг, а внутри него, в самом центре, где догорали последние угли, что‑то шевелилось. Тень, сгустившаяся в форме длинного, искривлённого ногтя. Он медленно поднимался из огня, вытягивался, как живой, и вдруг указал прямо на Варвару.
Пуговица в кармане обожгла кожу. Варвара сжала её в кулаке и громко, твёрдо произнесла:
— Изыди!
В тот же миг огонь вспыхнул ярче, затем резко погас, оставив после себя лишь горстку пепла. Воздух снова стал обычным, лёгким, а странный свет за лесом исчез.
— Ну вот, — выдохнула Варвара, чувствуя, как напряжение покидает тело. — Теперь точно всё.
— На этот раз, — уточнил Яшка, потягиваясь. — Но я бы на твоём месте не расслаблялся. Кто бы это ни был, он просто так не отступится.
Варвара кивнула. Она и сама это знала.
Они повернулись и пошли обратно к дому. Но пока шли, Варвара несколько раз ловила себя на том, что оглядывается через плечо, будто ожидая увидеть позади себя длинную тень, которая тянется за ними по дороге, повторяя каждый шаг.
А пуговица в кармане всё ещё была тёплой.
*****
Ночь была тёплой, летней, такой, когда звёзды кажутся близкими, будто до них можно дотянуться рукой, а воздух пахнет цветущей липой и мокрой травой, и каждый вдох наполняет грудь покоем, словно сама природа шепчет: «Успокойся, всё будет хорошо». Варвара сидела на крыльце в старой, застиранной футболке, накинув на плечи тулуп, хотя было не холодно, просто так ей становилось чуть теплее на душе. Она пила мятный чай из большой глиняной кружки, чувствуя, как тепло напитка согревает ладони, а аромат мяты успокаивает нервы, растревоженные за день.
Яшка устроился у неё на коленях, свернувшись тёплым, урчащим клубком, и тихо мурлыкал, не то убаюкивал, не то просто давал знать, что он рядом, что она не одна в этом огромном, порой пугающем мире. Его мурлыканье напоминало далёкий гул мотора, такой размеренный и надёжный, что Варвара невольно расслабилась и подняла глаза к небу.
— Денис сегодня звонил, — сказал кот, не открывая глаз, и его голос прозвучал так буднично, будто он обсуждал погоду, а не что‑то важное. — Спрашивал, как ты. Предлагал привезти пирожков с капустой. Мать его напекла.
— Сказал что нормально? — спросила Варвара, глядя на Полярную звезду, которая горела над лесом ярко, как маленький фонарь, указывающий путь заблудившимся путникам. В этот момент она вдруг почувствовала себя именно таким путником, идущим, но не знающим, куда приведёт дорога.
— А сама чуть не умерла, — Яшка поднял голову, и его жёлтые глаза в темноте светились двумя маленькими огоньками, будто улавливали что‑то, недоступное человеческому взгляду. — Как думаешь, долго ты так продержишься? Одна‑то?
Варвара промолчала. Смотрела на звёзды, на тёмные силуэты яблонь, чьи ветви раскинулись, словно руки, готовые обнять весь мир, на курятник, который чернел в углу участка, тихий, без шёпота, без смеха, без голосов. Тишина вокруг была такой густой, что её можно было потрогать, и в этой тишине Варвара вдруг остро ощутила своё одиночество, не как пустоту, а как пространство, которое ещё только предстоит заполнить.
— Я задумалась сегодня, — сказала она наконец, и голос её был тихим, будто она говорила сама с собой, доверяя небу и звёздам то, что боялась произнести вслух. — Пока в обряде была, пока аварию видела… Та девушка не успела выйти замуж. Не успела родить. Ничего не успела. Осталась на обочине…её так никто и не увидел в том платье…
— И что? — Яшка чуть приподнял ухо, будто прислушиваясь не только к её словам, но и к тому, что осталось между ними.
— А вдруг и я не успею? — Варвара погладила кота по спине, чувствуя, как его шерсть греет ладони, напоминая, что жизнь — это тепло, дыхание, движение. — Вдруг я так и буду одна. С тобой. И с курами. Ни семьи, ни детей.
— А ты хочешь? — в голосе кота не было насмешки, только искренний интерес, будто он действительно пытался понять, что творится в её душе.
— Не знаю, — честно ответила Варвара. — Раньше — нет. Раньше я хотела только одного: чтобы меня оставили в покое. Чтобы никто не дёргал, не просил, не требовал. А сейчас… — она вздохнула, и этот вздох был долгим, полным того, что не выговорить словами, того, что копилось годами, пряталось за маской силы и независимости. — Денис хороший. Добрый. Надёжный. Но не для меня. Для меня — только такая жизнь: соль, травы, чужие беды. Куры, которые шепчут по ночам. Соседка, от которой холодеет нутро. И ты.
— А я — хорош, — сказал Яшка, и в его голосе, несмотря на усталость, прозвучала привычная, наглая кошачья самоуверенность, которая всегда вызывала у Варвары улыбку. — Я лучше мужика. Не пью, не курю, говорю по делу. И колбасу люблю.
— И линяешь, — усмехнулась Варвара, чувствуя, как на душе становится легче, будто разговор с котом снял с неё невидимый груз.
— Не линяю, а обновляюсь, — поправил кот с видом истинного философа и зажмурился, довольно урча.
Варвара улыбнулась, но внутри было грустно. Не от того, что жизнь сложилась не так, как у других, а от того, что она, Варвара, уже не представляла себя другой. Не в белом платье, не с детской коляской, а здесь среди трав, заговоров. И это смирение было одновременно и облегчением, и печалью: она приняла свою судьбу, но в глубине души всё ещё теплилась надежда на что‑то большее.
— Может, будет у меня свадьба, — сказала Варвара, глядя на звёзды, которые, казалось, слушали её, мерцая в ответ, словно кивая в знак согласия. — Может, дети. А может, нет. Но сейчас — я здесь. И это — тоже жизнь.
— Вот именно, — кот потёрся о её руку, и в этом жесте было столько любви, которая не требует объяснений, не ждёт наград, а просто есть, как воздух, как свет луны. — Не загадывай. Живи сегодня. А завтра — видно будет.
Варвара допила чай, зашла в дом, поставила кружку в раковину. Свадебное платье в пакете ждало свою новую хозяйку.
— Завтра отдам, — сказала она, убирая пакет в шкаф, и в этот момент почувствовала, как отпускает что‑то внутри. — Пусть Настя будет счастлива. За сестру и за себя.
— Угу, — Яшка уже забрался на диван, свернулся калачиком и закрыл глаза, но его усы чуть подрагивали, будто он всё ещё прислушивался.
Варвара легла, положила пуговицу под подушку и утерла слезу:
— Спокойной ночи, — сказала она себе, протянула руку к ночнику и погасила свет.
За окном шумел ветер, перебирая листья яблонь, словно перебирал струны невидимой арфы. Курятник молчал, погрузившись в сон. А где‑то далеко, в своём доме спала Настя, она впервые не боялась своего будущего в белом кружевном платье.
Ссылка для поддержки штанов автора)