После тяжёлого обряда со свадебным платьем, когда Варвара едва не осталась на той тёмной, мокрой дороге вместе с девушкой, которая так и не доехала до загса, она три дня жила словно в вязком, беспросветном тумане. Не больная, не здоровая, а какая‑то промежуточная, половинчатая: тело слушалось, но с мучительным трудом, будто каждая мышца была налита свинцом, а мысли путались, как нитки в старом клубке, который кто‑то нарочно спутал и забросил в дальний угол.
Голова кружилась, особенно когда она резко вставала или наклонялась, в ушах шумело, будто кто‑то включил внутри неё старый, шипящий приёмник, наполненный статикой и обрывками чужих голосов. Перед глазами, без спроса и предупреждения, то и дело мелькала та картинка: ночная дорога, мокрый асфальт, бледный свет фар, отражающийся в лужах, и девушка в белом кружевном платье, которая лежит на обочине и смотрит в небо пустыми, удивлёнными глазами, словно не может понять, как оказалась здесь.
Пуговица в кармане была тёплой, но тяжёлой, будто набрала в себя чужой боли и теперь несла её, как непосильную ношу, оттягивая карман и давя на сердце. Варвара то и дело нащупывала её пальцами, словно проверяя, не исчезла ли, не стала ли легче, но тяжесть оставалась.
— Ты бы полежала, — посоветовал Яшка, сидя на подоконнике и грея пузо на солнце, которое заглядывало в окно золотистыми лучами. — А то выглядишь хуже меня.
Варвара подняла на него взгляд, пытаясь сосредоточиться. В груди шевельнулась слабая тревога, неужели и с Яшкой что‑то не так? Она всмотрелась в кота, ища взглядом признаки болезни, усталости, хоть чего‑то необычного, но Яшка был бодр, нагл и, как всегда, требовал колбасу, сверкая жёлтыми глазами.
— А с тобой что? — тихо спросила она.
— Со мной всё отлично, — ответил он, чуть приподняв бровь, как будто удивляясь её вопросу. — Я в самом расцвете. И вообще, я — кот, а не человек, мне не нужны ваши отходы и восстановления.
Они жили привычной, уже устоявшейся жизнью: огород, который требовал постоянной прополки и полива (Варвара по‑прежнему избегала надолго задерживаться у курятника и смотреть в глаза пёстрой, которая всё ещё сидела в гнезде, но яйца с чёрными пятнами больше не несла), куры, которых нужно было кормить утром и вечером, редкие клиенты, то одна бабка с «испугом», то девушка с «тоской», и Денис, который приезжал два‑три раза в неделю, помогал по хозяйству, а иногда просто сидел на крыльце и рассказывал забавные истории с фермы: про козу, которая научилась открывать калитку, про тракториста дядю Васю, который уснул в поле и его засыпало сеном.
Варвара слушала, и боль от той ночной аварии, от чужой, непрожитой жизни потихоньку отпускала, таяла, как туман под утренним солнцем, рассеиваясь клочьями, оставляя после себя лишь лёгкую, ноющую тоску.
Но на четвёртый день, когда Варвара проснулась с чувством, что силы наконец вернулись, а голова больше не кружится, что‑то изменилось. Солнце светило, но не грело, а тени в углах комнат стали глубже, словно прятали что‑то.
Яшка не пришёл завтракать.
Варвара позвала его сначала ласково, почти шёпотом:
– Яш, колбаса остывает. – Потом громче, с ноткой тревоги, которая царапнула изнутри. – Яшка, ты где?
Потом почти крикнула, чувствуя, как сердце пропускает удар, а по спине пробегает холодок. Тишина. Только половицы скрипели под её ногами, да за окном чирикали воробьи, слишком весело и беззаботно, будто не замечая, что что‑то пошло не так.
Она зашла в комнату и увидела: кот лежал на диване, свернувшись клубком так плотно, что трудно было понять, где у него голова, а где хвост. Он не двигался. Ни единого вздоха, ни малейшего подрагивания уха.
— Яш? — Варвара подошла, протянула руку, потрогала его шерсть.
Кот открыл один глаз, тот был мутный, с затянутой плёнкой зрачком, и тут же снова закрыл, будто каждое движение стоило ему нечеловеческих усилий.
— Не хочу есть, — прошептал он, и голос его, обычно наглый, с хрипотцой, звучал сейчас тонко, слабо, как у старого, больного кота, который уже не верит, что станет лучше.
Варвара похолодела, тем внутренним холодом, который она чувствовала только в самые страшные моменты, когда мир вокруг начинал трещать по швам. Яшка отказывался от еды. Яшка, который требовал колбасу больше трёх раз в день, который ворчал, если ему не давали мало, который мог съесть даже невкусную рыбу, если очень голоден, этот Яшка лежал, не в силах поднять голову, и в его молчании было что‑то зловещее, будто сама жизнь медленно вытекала из него.
— Что с тобой? — спросила она, садясь рядом, гладя его по голове и чувствуя, как шерсть липнет к влажной, горячей коже. В груди сжалось что‑то тяжёлое, готовое вот‑вот прорваться наружу криком.
— Не знаю, — кот вздохнул, и этот вздох был долгим, прерывистым, как у человека, который задыхается, будто воздух стал слишком густым, чтобы им дышать. — Просто… тяжело. Слабость. Как будто кто‑то вынул из меня все кости. Или выпил кровь.
Он замолчал, и это молчание было страшнее любого его ворчания, любой насмешки, любого ехидного комментария.
Потому что молчащий Яшка — это был не Яшка.
*****
Весь день Варвара ходила вокруг кота, как вокруг больного ребёнка, с диагнозом которого нельзя ошибиться, потому что ошибка может стать последней. Каждое движение она продумывала, будто ступала по тонкому льду: осторожно опускалась на колени рядом, прислушивалась к дыханию, ловила малейшие признаки жизни в этом когда‑то бойком, наглом существе.
Она пыталась напоить его мясным бульоном, свежим, наваристым, который Яшка обожал в здоровые дни. Аромат укропа и говядины витал в воздухе, дразня обоняние, но кот отвернулся, даже не понюхав. Варвара почувствовала, как внутри всё сжимается от ледяного предчувствия.
Предложила колбасу, самую лучшую, копчёную, с прожилками, ту, которую берегла для особых случаев. Аромат дыма и специй заполнил комнату, но Яшка только слабо мотнул головой и снова закрыл глаза. Его шерсть, обычно торчащая в разные стороны, теперь казалась прилипшей к телу.
Кот лежал на боку, тяжело дыша, живот вздымался и опускался часто‑часто, с хрипом, будто каждый вдох давался с неимоверным усилием. Он смотрел в стену, на трещину в штукатурке, которая была похожа на карту какой‑то неведомой страны, затерянной в глубинах тьмы. В этом взгляде не было любопытства, только пустота и усталость.
— Яш, ты меня пугаешь, — сказала Варвара, садясь рядом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Её голос дрогнул, и она сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Скажи, что болит. Я помогу.
— Всё, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась такая усталость, будто он прожил не один кошачий век, а десять. — Как будто кто‑то высасывает из меня жизнь. Не больно… просто… пусто. Пусто и холодно.
Варвара замерла, услышав слово: «высасывает». Оно ударило в сердце, отозвалось эхом давних кошмаров. Она знала это чувство. Сама испытывала его, когда тень в лесу бросилась на неё, когда кладбищенская земля тянулась к её сердцу, когда девочка без лица тянула её в свою темноту. Воспоминания всплыли, как чёрные пузыри на поверхности болота, липкие, удушающие.
Она схватила пуговицу из кармана, та была ледяной. Именно ледяной, как в тот раз, перед встречей с тенью в заброшенном доме. И пуговица не грелась, не пульсировала, она была мёртвой, как камень, словно вся сила, что в ней хранилась, иссякла. Варвара сжала её крепче, пытаясь передать хоть каплю своего тепла, но металл оставался безучастным.
— Кто‑то тянет нить, — сказал Яшка, будто прочитав её мысли. Его голос звучал так тихо, что Варваре пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать. — От меня. К себе.
Она закрыла глаза, приложила руку к горячей кошачьей голове и почувствовала. То, что раньше не замечала, потому что не знала, куда смотреть. Тонкую, почти невидимую серую нить, липкую, которая тянулась от Яшки куда‑то в сторону, сквозь стену, двор, забор. В посёлок. К дому с голубыми наличниками. К тому месту, где жила женщина в платочке, которая улыбалась сладкой, сахарной улыбкой и поила кота молоком, от которого тому было плохо.
Варвара вдруг увидела это так ясно, будто сама стояла там: Тамара Васильевна, её приторно‑добродушное лицо, её руки, протягивающие блюдце с молоком. А за этой маской что‑то тёмное, цепкое, жаждущее.
— Тамара Васильевна, — выдохнула Варвара, и в этом выдохе было столько злости, сколько она не чувствовала даже когда иконы плакали тёмными слезами. Злость обжигала изнутри, смешиваясь со страхом и решимостью.
— Она, — подтвердил Яшка, не открывая глаз, и его голос, даже слабый, дрожащий, звучал с ноткой обречённого «я же говорил». — Я знал. Она не простая. Я говорил тебе — с.т.е.р.в.а в платочке. И она хотела добраться до тебя через меня. Потому что напрямую боится. У тебя пуговица. И отец за спиной. А я — беззащитный кот.
— Что она делает? — Варвара сжала пуговицу в кулаке, пытаясь передать ей своё тепло, свою злость, свою волю, но пуговица оставалась ледяной, будто сама тьма сковала её.
— Вытягивает, — кот вздохнул, и в этом вздохе слышалось, как что‑то внутри него ломается, будто тонкая ветка под тяжестью снега. — Не магией — подкладом. Наверное, что‑то дала мне, когда я у неё жил. Или подложила в миску. Или в подстилку. Я не проверил, думал, просто бабка‑д.у.р.а. А она — д.у.р.а, но с умом.
Варвара вспомнила его слова, которые тогда, в первые дни их знакомства, показались ей просто кошачьим ворчанием: «Она меня молоком поила. А меня от него пучит». Тогда она не придала значения, мало ли, молоко прокисшее, или хозяйка не доглядела. А теперь всё встало на свои места, словно кусочки мрачной мозаики сложились в зловещую картину.
— Я вылечу тебя, — сказала Варвара, и голос её прозвучал твёрдо, как у отца в самые страшные минуты. В груди разгоралось пламя решимости. — Слышишь? Не смей умирать.
— Не ори, — слабо усмехнулся кот, и в этой усмешке, впервые за весь день, мелькнуло что‑то от прежнего, наглого Яшки. — Я и не думал. Просто… тяжело.
*****
Варвара принялась за дело как одержимая, не чувствуя ни усталости, ни голода, ни того, что сама ещё не отошла после обряда со свадебным платьем. Внутри неё разгорелся холодный огонь, не дающий тепла, но толкающий вперёд, заставляющий двигаться, действовать, бороться. Каждая клеточка тела кричала о передышке, но она не смела остановиться: Яшка ждал, и от её действий зависела его жизнь.
Она сбегала к Марфе, не замечая колдобин и корней, выпирающих из земли. Ветви цеплялись за одежду, будто пытаясь задержать, но Варвара упрямо продиралась вперёд. В голове стучала одна мысль: «Быстрее, быстрее, ещё быстрее».
Старуха встретила её на пороге, глянула на раскрасневшееся, запыхавшееся лицо и спросила только:
– Кот? — будто уже знала, что случилось. В её глазах мелькнуло понимание.
— Кот, — выдохнула Варвара, хватая ртом воздух. Грудь ходила ходуном, в висках пульсировала кровь, но она заставила себя сосредоточиться.
Марфа не стала задавать лишних вопросов, исчезла в глубине избы, где пахло сушёными травами и дымом. Через минуту она вернулась с бумажным кульком, в котором лежали сушёная черника (тёмная, сморщенная, пахнущая лесом), корень девясила (длинный, узловатый, похожий на старую, сморщенную руку) и какая‑то незнакомая Варваре тёмная трава с горьким, резким запахом, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.
— Это от вытяжки, — сказала старуха, суя кулёк в руки Варваре. Её пальцы, покрытые сетью тонких морщин, на мгновение сжали запястье девушки. — Пои кота. И сама пей. Через тебя тоже тянули. Не так сильно, но тянули. Ты часть его защиты, а он — твоей. Если он упал — твоя стена треснула.
Варвара кивнула, не спрашивая, сколько это стоит, сунула в карман последние деньги, которые остались от Настиного платья, и побежала домой, к Яшке. По дороге сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди. В ушах шумело, но она не сбавляла темпа.
Дома она заварила отвар, смешала чернику, девясил и горькую траву в чугунке, залила кипятком, накрыла полотенцем и дала настояться ровно столько, сколько требовалось по инструкции, которую Марфа нашептала на ухо. По дому заструился терпкий травяной запах.
Яшка пить не хотел, отворачивался, сжимал зубы, даже зашипел слабо, когда Варвара попыталась поднести кружку к его морде. Его глаза, когда‑то яркие и насмешливые, теперь были тусклыми, словно потускневшее стекло.
Пришлось вливать отвар из пипетки, каплю за каплей, как котёнку, который не может даже огрызнуться как следует.
— Ну и гадость, — прошептал он, когда первая капля попала ему на язык, и Варвара увидела, как его усы дрожат от отвращения. Но он глотнул, медленно, неохотно, будто преодолевая себя.
Она зажгла свечи, три белых, одну чёрную, и расставила их вокруг дивана, на котором лежал Яшка, чтобы свет падал на него со всех сторон. Пламя дрожало, отбрасывая причудливые тени на стены, словно какие‑то существа наблюдали за происходящим из углов.
Насыпала соль широким, непрерывным кольцом, чтобы то, что тянуло нить от кота, не могло подобраться ближе. Соль блестела в свете свечей, будто крошечные звёзды, рассыпанные по полу.
Окурила его полынью, зверобоем и чертополохом. Горький дым заполнил комнату, заставляя глаза слезиться, но Варвара продолжала, шепча слова, которые знал её род испокон веков.
— Изыди, наречённое, — читала она, как учил отец, как делала уже много раз, но сейчас каждое слово давалось с трудом, будто язык налился свинцом. — Кто привязал — тому и носить. Не на коте, не на мне. Отцепилось — отвалилось. К земле, к воде, к огню — не к живому. Аминь.
Пуговица в кармане нагрелась, стала сначала прохладной, потом тёплой, потом горячей и Варвара почувствовала, как нить, тянувшаяся от кота к дому с голубыми наличниками, дрогнула, затрепетала, а затем с тихим, почти неслышным щелчком оборвалась.
Яшка вздохнул глубже, свободнее, первый глубокий вдох за весь этот долгий, страшный день.
— Легче, — сказал он, и в его голосе снова появилась непокорная нотка. — Немного.
Но Варвара видела, он ещё слаб. Слишком слаб для того, чтобы требовать колбасу, слишком слаб для того, чтобы спрыгнуть с дивана и идти в туалет самому, слишком слаб даже для того, чтобы огрызаться на её заботу. Однако в его глазах уже не было той пугающей пустоты, там теплилась искорка жизни, и этого было достаточно, чтобы сердце Варвары отпустило от страха и наполнилось робкой надеждой.
*****
Она лечила его три дня без передышки, без отдыха, будто сама превратилась в механизм, который не знает усталости. Это была отчаянная, всепоглощающая забота, рождённая из страха потерять того, кто стал ей ближе всех на этом свете.
Не спала ночами, сидела на табуретке рядом с диваном, в полудрёме, где реальность смешивалась с кошмарами. В ушах стоял гул, а перед глазами мелькали обрывки видений: девочка без лица, тянущая руки из темноты, тень в лесу, кладбищенская земля, жаждущая тепла живой души. Но Варвара отгоняла эти образы, сосредотачиваясь на главном: на каждом вздохе Яшки, каждом шорохе, каждом едва уловимом движении его тела.
Меняла травы каждые два часа, заваривала новый отвар, остужала до тёплого, вливала из той же пипетки каплю за каплей. Руки дрожали, но она заставляла себя быть аккуратной. Поила святой водой. Каждая капля казалась ей последней надеждой, последней нитью, связывающей Яшку с жизнью.
Гладила его по голове, по спине, по животу, чувствуя, как горячее, лихорадочное тело постепенно остывает. Шептала ласковые слова, на которые при других обстоятельствах не хватило бы терпения, слова, которые раньше казались ей слишком сентиментальными, слишком уязвимыми:
— Ты мой единственный, — говорила она, и голос её дрожал от той щемящей любви, которую она не чувствовала даже к отцу, который ушёл. — Ты меня из того дома вытащил. Ты спичку зажёг в темноте, когда девочка без лица схватила меня. Не смей умирать. Я тебе колбасы куплю. Целый килограмм. Самой дорогой, копчёной, с прожилками. Только живи.
Яшка молчал, а в его жёлтых, усталых глазах, которые иногда открывались на секунду, чтобы убедиться, что Варвара рядом, светилось что‑то такое, что не выговорить словами. Что‑то почти человеческое, благодарность, доверие, связь, которая была крепче любых заклинаний.
На второй день он поел маленький кусочек варёной говядины, который Варвара растолкла в кашицу и давала с ложки, по чуть‑чуть, как ребёнку. Она следила, как он глотает, как шевелятся его усы, как чуть оживает взгляд, и в груди разливалась робкая, осторожная надежда.
На третий день кот потребовал колбасу.
— Всё, — сказал он голосом, в который вернулась обычная, наглая кошачья самоуверенность, хотя сам он всё ещё лежал на своём месте и даже не пытался вставать. — Отходила ты меня. Больше она меня не достанет.
— Уверен? — Варвара смотрела на него, боясь поверить, боясь сглазить, боясь, что это только временное облегчение, а потом снова придёт та слабость, которая высасывает жизнь капля за каплей.
— Уверен, — кот зевнул, показав розовый язык и острые клыки, которые, к счастью, были на месте. — Ты чистила хорошо. И нить оборвала. Я чувствую — её больше нет. Тамара Васильевна может идти лесом. Со своим молоком.
Варвара выдохнула так, как выдыхают люди, которые долго не дышали, и села прямо на пол, прижала кота к себе, не боясь, что он вырвется и убежит. Силы вдруг покинули её, но это была не слабость, это было освобождение.
И навзрыд заплакала, впервые с тех пор, как умер отец. Не от слабости, не от жалости к себе, а от того, что она не одна, что этот серый, облезлый, наглый кот — её семья, её защита, её смысл. Слезы текли по щекам, падали на кошачью шерсть, и Яшка не отворачивался, не фыркал, не возмущался, он просто лежал, позволяя ей выплакаться, принимая её боль и радость.
— Д.у.р.а.к, — сказала она сквозь слёзы, и они текли, не останавливаясь, облегчая душу. — Д.у.р.а.к полосатый.
— Сам ты д.у.р.а, — недовольно ответил Яшка, но мурлыкал громко, как трактор, — и это мурлыканье разливалось по груди, по рукам, по всему телу Варвары теплом и обещанием, что всё будет хорошо.
*****
Вечером, когда солнце уже село за лес и тени вытянулись до самого забора, Варвара вышла на крыльцо, чтобы постоять, подышать, успокоиться. Воздух был прохладным, пах землёй, травами и чем‑то неуловимо сладким. Яшка остался на диване, спать, но она знала, теперь он будет жить, теперь он поправится, теперь они снова вместе.
Она посмотрела в сторону дома с голубыми наличниками, туда, где жила Тамара Васильевна. Там горел обычный жёлтый свет, и у окна, за занавеской, виднелся женский согбенный силуэт. В груди закипала злость, но Варвара сдерживала её, зная, что сейчас не время.
— Тамара Васильевна, — сказала Варвара тихо, не громче, чем шепчут себе под нос в минуты самой тёмной злости, — я запомню. И ещё мы поговорим. Не сегодня, не завтра, но поговорим.
Ей показалось, или силуэт у окна вздрогнул? Или просто свет моргнул?
Окно погасло.
— Не сейчас, — сказал Яшка, появляясь рядом на крыльце, он нашёл в себе силы и теперь сидел у её ног, прижимаясь к ним, как будто искал защиты. — Сейчас ты слаба. И я. А потом — посмотрим. Она старая, но злобная. И у неё, наверное, есть что‑то, чего мы не знаем.
Варвара кивнула, и не отрываясь смотрела в темноту, на погасшее окно, на звёзды, которые начинали загораться одна за другой, и чувствовала, как пуговица в кармане становится тёплой. Не горячей, не холодной, а той самой, привычной, живой теплотой, которая говорит: «Я здесь. Я с тобой. Мы выдержим».
Она зашла в дом, заперла дверь на засов, прилегла на диван, положив руку на Яшку, который свернулся клубком у неё под боком. Его дыхание стало ровным, спокойным, и это убаюкивало, давало ощущение защищённости.
Они выстояли.
Но Варвара знала: война только началась.
Продолжение следует...
Ссылка для поддержки штанов автора)