Ночь прошла, но покоя не принесла. Галина лежала с открытыми глазами, слушая, как за окнами завывает февральская метель и как тревожно, со всхлипами, дышат во сне чужие дети. Где-то там, за цветастой ситцевой занавеской, притаилась женщина, одним своим появлением перевернувшая всю ее жизнь, — та, что когда-то держала сердце Арсения в своих ладонях и легкомысленно раздавила его. И вот теперь эта женщина спала под ее крышей, укрытая ее одеялом, а по щекам Галины, стоит ей только смежить веки, катились слезы бессильной обиды. Она встала с кровати так осторожно, словно ступала по битому стеклу, подошла к печи и привычным движением стала выгребать золу, раздувая спрятанный под ней уголек. Руки делали привычную работу, а в голове билась одна и та же мысль: «За что?» Еще вчера она была единственной, законной, пусть и без любви, но хозяйкой этого дома. А сегодня ей приходилось делить кров с соперницей и гадать — кто же проснется поутру в глазах ее угрюмого мужа: прежняя любовь или нынешняя жена.
Ночь прошла, но покоя не принесла.
Галина почти не спала — лежала с открытыми глазами, слушая, как завывает за окнами метель и как дышат в темноте чужие дети. Люся устроилась на полу у печи, обняв младших девчонок, а Коля, старший, свернулся калачиком на лавке, которую ему уступил Арсений. Сам хозяин так и не вернулся с улицы до рассвета.
Когда мутный зимний свет начал пробиваться сквозь заиндевевшие окна, Галина осторожно, стараясь не шуметь, встала и принялась растапливать печь. Сухие полешки занялись быстро, и по хате потянуло живым, спасительным теплом. Она поставила воду для похлебки, машинально перекрестилась на образа и вдруг поймала себя на том, что шепчет слова молитвы — те самые, которыми молилась еще ее мать в самые черные дни: «Господи, дай сил, дай разумения, не оставь во тьме».
Надя на лежанке заворочалась, открыла глаза и тихо спросила:
— Галя, а кто это у нас?
— Беженцы, — так же тихо ответила Галина, боясь разбудить гостей. — Мать с детьми. От мужа сбежали.
— А почему дядька Арсений на них так смотрел? — Надя хоть и была прикована к постели, но замечала все. — Он ее знает?
— Знает, — коротко ответила Галина и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.
Но молчать о том, что случилось, было невозможно. С первыми лучами солнца проснулись и Люсины дети. Младшая, Света, заплакала — тоненько, жалобно, и этот плач разбудил всех остальных. Люся вскочила, заметалась, пытаясь успокоить девочку. Галина молча налила кружку теплого молока и подала ей.
— Спасибо тебе, — прошептала Люся, и в ее глазах снова заблестели слезы. — Ты добрая женщина. Я не хотела… не думала, что так выйдет. Я ведь просто узнать хотела, жив ли он. А как узнала — не удержалась.
— Удержалась от чего? — спросила Галина, усаживаясь напротив.
Люся отвела взгляд, поправила сбившийся платок и заговорила — сначала запинаясь, а потом все быстрее, словно прорвало плотину.
— Я ведь Арсения с детства знала. Мы в одном дворе росли, в Ракитном. Он на три года старше был, но всегда за мной присматривал. Когда подросли, он сказал: «Будешь моей женой, Люся». А я дура была, красивая дура. Мне хотелось веселья, танцев, чтоб глаз горел… Сеня надежный был, как каменная стена, но не умел он красивых слов говорить, не умел завлекать и кружить голову. А когда нагрянул Гришка — красивый, речистый, гармонист, — я и поплыла.
Она замолчала, вытирая глаза краем платка. Галина слушала не перебивая, в груди разрастался холодный ком.
— Сеня тогда ветеринарный техникум заканчивал, на каникулы приехал и застал нас с Гришкой. Не застал даже, а понял все — по взглядам, по тому, как я руку отдернула. Он ни слова не сказал. Развернулся и ушел. А через три дня — драка вышла. Гришка со своими дружками подстерегли его у клуба. Пятеро на одного. И Сеня, защищаясь, одного из них сильно покалечил. Так сильно, что тот в больницу попал. Гришка дал показания против него, будто он сам напал, а они оборонялись. И отправили Арсения в штрафной батальон — искупать вину кровью.
— А ты? — глухо спросила Галина. — Ты знала, что Гришка врет?
— Знала, — Люся закрыла лицо руками. — Знала и молчала. Потому что уже была Гришкиной невестой. Потому что уже носила под сердцем этого вот, — она кивнула на Колю, — и думала: раз Арсения забрали, значит, судьба моя с Гришкой. А судьба-то вон как повернулась — Гришка с войны вернулся контуженный, злой на весь мир. Пил, буянил, меня бил смертным боем. А Арсений, думала, погиб давно, сгинул в штрафбате. И только месяц назад, от дальнего родственника, узнала: жив. Выжил. И ветеринаром в Студеное направлен.
В хате повисла тяжелая тишина. Даже дети притихли, чувствуя, что говорят о чем-то важном.
— А я, выходит, жена его, — медленно произнесла Галина, и слова эти легли между ними, как топор на плаху. — Законная. Перед людьми и Богом. Ты, Люся, его предала и погубила. А я его приняла, хоть и не по любви. И что теперь делать будем?
Люся опустилась на колени — прямо на грязный, не метенный с утра пол — и протянула к Галине руки:
— Не гони! Не гони меня, Христа ради! Я не за ним пришла, не мужа себе ищу! Мне защита нужна, детям — крыша над головой! Гришка нас найдет — убьет! Я отработаю, я прислугой буду, полы мыть, за скотиной ходить, что хочешь делать! Только не выгоняй на мороз!
Входная дверь скрипнула. На пороге стоял Арсений — в заиндевевшем тулупе, с белым от инея лицом. Он слышал последние слова. Слышал, должно быть, и весь разговор.
Он вошел в хату, снял тулуп, прошел к столу и сел — тяжело, как старик. Провел ладонью по лицу, стирая усталость.
— Коля, — позвал он негромко.
Мальчик вздрогнул и подошел, глядя исподлобья. Арсений долго, пристально всматривался в его лицо — в разлет бровей, в разрез глаз, в упрямый подбородок. Словно искал и находил в нем свои черты.
— Сколько тебе лет?
— Десять, — тихо ответил мальчик. — Одиннадцать весной будет.
Арсений кивнул каким-то своим мыслям. Потом перевел взгляд на Люсю, все еще стоявшую на коленях.
— Встань, — сказал он без выражения. — Не позорься перед людьми.
Люся поднялась, хватаясь за край стола. Ноги ее дрожали.
— Что было — того не воротишь, — продолжал Арсений, и голос его звучал глухо, как из бочки. — Я тебя, Люся, любил когда-то. Так любил, что и в штрафбате, под пулями, твое лицо перед глазами стояло. А когда вышел — проклял. Думал, вырвал с корнем. А ты пришла — и снова все горит.
Галина стояла у печи, вцепившись в деревянную ухватку так, что костяшки побелели. Ей казалось, что она сейчас рухнет — прямо здесь, посреди собственной кухни, где она была хозяйкой всего час назад, а теперь стала чужой.
— Но есть правда, — Арсений повысил голос, и в нем зазвучал металл. — Я теперь женат. На Галине. Она меня, чужого, бирюка, под крышу пустила. Не спрашивала, кто я и откуда. Кормила, обстирывала. Я перед ней в долгу. И долг этот не предам.
Люся тихо застонала, но Арсений поднял руку, заставляя ее замолчать:
— Слушай дальше. Ты говоришь — дети боятся, Гришка вас ищет, убить грозится. Я в этом виноват? Может, и нет. Но старший вон — моя кровь. Я его не растил, не учил уму-разуму, а он есть — живой, дышит. И девчонки твои ни в чем не виноваты. Потому я решаю так: остаетесь пока. Хату мы расширим, пристройку сделаем. Коли надо — с колхозом договорюсь, леса дадут. Жить будете здесь, но в отдельной половине. Ты, Люся, будешь работать. Я узнавал уже — на птичник руки нужны. Девчонок твоих устроим в ясли колхозные, а Коля — парень взрослый, при мне будет оставаться, ремеслу учиться.
Он замолчал и впервые за все время поднял глаза на Галину. Во взгляде его было то, чего она никогда раньше не видела, — нежность, смешанная с мольбой.
— А ты, Галя… Ты хозяйка этого дома. Если скажешь «нет» — я их отправлю. Прямо сегодня. Мир не без добрых людей, пристроятся где-то. Но ты подумай: на улице мороз, а у нее трое детей, и один из них — мой сын. Если прогонишь — я пойму. И слова поперек не скажу. Только прошу: реши сердцем, а не обидой.
И он замолчал.
Повисла такая тишина, что слышно было, как в сенях скребется мышь. Надя на лежанке приподнялась и смотрела на сестру влажными от сострадания глазами. Люся стояла ни жива ни мертва. Дети жались друг к другу, не понимая, что происходит, но чувствуя: решается их судьба.
Галина подошла к окну. За мутным стеклом, разрисованным морозными узорами, кружились редкие снежинки. Там, за околицей, лежало белое поле, за ним — лес, за лесом — вся та огромная, израненная войной страна, где миллионы женщин сейчас стояли перед таким же выбором.
Она думала об Андрюше. О том, как он говорил: «Галя, ты самая добрая, самая светлая». Вспомнила, как плакала от обиды в первую брачную ночь. Вспомнила грубоватую заботу Арсения, его умелые руки, мазь на обожженной коже, перекладину для Нади.
«Реши сердцем, а не обидой».
Она повернулась. Оглядела всех — испуганных детей, заплаканную Люсю, Надю, приподнявшуюся на подушках. И наконец — Арсения, который смотрел на нее с надеждой и страхом.
— Пусть остаются, — сказала Галина. Голос ее не дрогнул. — Дом большой, места хватит. Дети не должны страдать за грехи взрослых. А ты, Люся, будешь жить по моим правилам. Первое: в доме — никаких слез и скандалов. Второе: работать будешь от зари до зари, как все мы. Третье: если хоть раз, хоть словом попытаешься… — она запнулась, подбирая слова, — …увести моего мужа — вылетишь в тот же час со всем семейством. Поняла?
Люся закивала, не веря своему счастью:
— Поняла, все поняла! Дай Бог тебе здоровья, дай Бог…
Галина отвернулась, не дослушав. Подошла к печи и принялась мешать похлебку, хотя та давно уже не нуждалась в помешивании. Ей нужно было занять руки. Ей нужно было спрятать лицо.
Арсений встал из-за стола, шагнул к ней. Положил тяжелую, теплую ладонь на плечо:
— Спасибо, Галя. Ты даже не представляешь…
— Представляю, — перебила она тихо. — Я все представляю, Арсений Павлович. Только прошу тебя об одном: не заставляй меня жалеть о том, что я сейчас сделала.
Он убрал руку и отошел. А Галина вдруг подумала: вот так и получается — она приютила под своей крышей бывшую любовь собственного мужа, женщину, которая его погубила и которая носит его ребенка. И при этом чувствует себя не благородной и сильной, а маленькой, испуганной и очень, очень одинокой.
Вечером того же дня, укладывая Надю, она услышала от сестры то, от чего слезы снова подступили к глазам:
— Знаешь, Галя, мама говорила: «Доброта — она как зерно. Бросишь в землю — не видно ничего, а потом всходит». Ты доброе дело сделала сегодня. Может, и тебе когда зачтется.
— Дай-то Бог, — вздохнула Галина, задувая керосинку. — Дай-то Бог.
В соседней комнате, наспех отгороженной старой занавеской, укладывались Люсины дети. Из-за перегородки доносился тихий шепот, потом все стихло. Арсений, как всегда, лег на лавке в сенях — теперь уже не только по привычке, но и потому, что места в хате стало меньше.
Дом засыпал, укрытый снегом и звездами. Но Галина еще долго лежала без сна, глядя в потолок и думая о том, что завтра начнется новая жизнь. Еще более сложная, чем вчера. Еще более непредсказуемая, чем сегодня.
И где-то глубоко внутри, под слоем обид и страхов, уже зарождалось то, что она пока не могла назвать словом, — смутное, но упрямое чувство, похожее на первые ростки весенней травы, пробивающей прошлогоднюю жухлую листву.
***
Январь в Студеное пришел с крещенскими морозами — такими, что деревья в лесу трещали, а колодезная вода замерзала в ведре, пока донесешь до дома. Но в хате Галины теперь было тесно и шумно, и от этого, как ни странно, становилось теплее.
Люсины девчонки, Таня и Света, оказались на удивление спокойными детьми — напуганные пережитым, они жались к матери и говорили шепотом, но постепенно оттаивали, начинали играть с тряпичными куклами, что смастерила им Галина из старых лоскутов. А вот Коля, старший, держался особняком. Он почти не разговаривал, на вопросы отвечал односложно и смотрел на мир исподлобья, темными Арсеньевыми глазами, в которых застыла недетская настороженность.
— Характер отцовский, — заметила как-то Надя, наблюдая за мальчиком. — Такой же упрямец.
Галина не ответила. Она все еще привыкала к мысли, что под ее крышей живет сын ее мужа — но не ее ребенок. Чужая кровь, в которой текла половина Арсения и половина женщины, которую он когда-то любил. Каждый раз, глядя на Колю, Галина чувствовала укол в сердце — не ревность даже, а какую-то щемящую тоску по тому, чего у нее самой никогда не было.
Арсений между тем держал слово. Он хлопотал о лесе для пристройки, договорился в колхозе о подводе, и в один из воскресных дней, когда мороз немного отпустил, во дворе застучали топоры. Помогали двое колхозников, выделенных Иваном Матвеичем, да сосед, дядька Петро, пришел по старой дружбе. К вечеру встал остов будущей горницы — маленькой, но отдельной, с собственным входом и крохотным оконцем.
— К весне достроим, — сказал Арсений, вытирая пот со лба. — А пока пусть так живут. Тесно, да не в обиде.
Люся, как и обещала, вышла на работу в птичник. Вставала затемно, возвращалась затемно, молча съедала свою порцию и садилась штопать детскую одежду. За все время она ни разу не позволила себе лишнего взгляда в сторону Арсения, ни разу не заговорила с ним о прошлом. Но Галина краем глаза замечала: стоит ему войти в хату — и Люся вся подбирается, как струна, натянутая до предела. И руки у нее начинали дрожать, и на бледных щеках проступал лихорадочный румянец.
Это было заметно не только Галине.
— Ох, девка, гляди в оба, — сказала как-то тетя Нюра, забежавшая проведать Надю. — Эта твоя квартирантка — она, может, сейчас и тихая, а глаз горит. Такой глаз, что любую беду накликать может.
— А что мне глядеть? — пожала плечами Галина, хотя в душе соглашалась с соседкой. — Арсений — взрослый мужик. Захочет — сам решит. А неволить я его не стану. Не за тем замуж шла.
— «Не за тем», — передразнила тетя Нюра, сердито поправляя платок. — Ты замуж шла, чтоб опорой тебе был, чтоб дом держал. А теперь что? Пригрела змею на груди. Ладно, моя хата с краю, а только попомни мое слово: добром это не кончится.
Галина отмалчивалась. Но тревога, поселившаяся в сердце с первого дня появления Люси, не уходила, а только росла.
Первый серьезный разговор у них с Арсением случился в середине января.
Она возвращалась с фермы поздно — задержалась из-за отела. Молодая корова, первотелка, мучилась долго, и Галина вместе с другой дояркой принимала теленка. В хату она вошла усталая, с ноющей спиной и замерзшими руками. Арсений сидел за столом, что-то записывая в потрепанную тетрадь. Люся с детьми уже ушла на свою половину, отгороженную занавеской, и оттуда доносилось ровное дыхание спящих.
— Садись есть, — сказал Арсений, не поднимая головы. — Я там тебе оставил в печи.
Галина сняла тулуп, плеснула в лицо водой из рукомойника и села к столу. Есть не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек остывшей каши.
— Арсений Павлович, — начала она, подбирая слова. — Я давно спросить хотела.
Он отложил карандаш, поднял глаза.
— Что такое?
— Про Люсю. Ты сказал, что она тебя предала. И что ты ее проклял. А теперь… теперь ты на нее иначе смотришь. Я же вижу.
Он долго молчал, вертя в пальцах карандаш. Потом вздохнул тяжело:
— Не иначе, Галя. Просто вспоминаю. Ты пойми: я ее с пятнадцати лет знал. Она мне весь свет заменяла. Все эти годы, в лагере, в штрафбате, под пулями — я жил только тем, что вернусь и увижу ее. А когда вышел — узнал, что она за Гришкой замужем. Что у нее дети, что она меня забыла. И тогда я похоронил ее. Вот тут, — он постучал кулаком по груди. — Похоронил и крест поставил. А теперь она воскресла — и сидит у тебя в доме. И как мне быть — я не знаю. Никогда не думал, что придется такое пережить.
— А я? — тихо спросила Галина. — Я тебе кто?
Арсений поднялся с лавки, подошел к ней. Встал напротив — большой, сильный, но какой-то растерянный, как ребенок.
— Ты — жена моя, — сказал он твердо. — Законная, перед людьми и Богом. И я тебя в обиду не дам. Но и сына своего бросить не могу. Ты это пойми.
— Я понимаю, — кивнула она. — Я все понимаю. Только одного боюсь: что однажды ты проснешься и поймешь, что Люся тебе дороже. И тогда что? Скажешь спасибо Галине за кров и пойдешь в ее горницу?
Он не ответил. Стоял и смотрел на нее, и в его глазах плескалось что-то темное, мучительное. А потом вдруг протянул руку, взял ее за подбородок и приподнял лицо:
— Не говори так. Я знаю, чего ты боишься. Но я тебя не обижу, Галина. Слышишь?
Она высвободилась — мягко, но решительно.
— Слова — они как вода, Арсений Павлович. Сегодня есть, завтра нет. А я посмотрю, как дальше будет. Посмотрю и решу.
И ушла за печку, к Наде, оставив его одного в темнеющей горнице.
А через три дня случилось то, что снова перевернуло все вверх дном.
Коля пропал.
Утром он, как всегда, ушел с Арсением на скотный двор — мальчик последнее время все чаще крутился возле отца, смотрел, как тот работает, подавал инструменты. Арсений, суровый с виду, таял перед ним: объяснял, показывал, давал подержать настоящий ветеринарный шприц. Галина видела это и ничего не говорила.
Но в тот день Арсения вызвали в соседнее село — там заболела лошадь у председателя. Он уехал на колхозной двуколке еще затемно. Коля остался на скотном дворе и вдруг исчез. Никто не заметил куда. Тетя Нюра видела, как мальчишка бежал по улице к лесу, но не придала значения — мало ли, может, по поручению послали.
А к обеду он не вернулся.
Люся, узнав о пропаже сына, заголосила так, что слышно было на другом конце села. Она рвала на себе волосы, металась по двору, кричала:
— Это Гришка! Гришка нашел нас! Он Колю забрал! Он и за мной придет, всех убьет!
Галина, сама дрожа от страха, пыталась ее успокоить:
— Да погоди ты, может, мальчишка просто заблудился! Может, в лес пошел, за валежником!
— В лес?! — взвизгнула Люся. — Один?! Да он отродясь в лесу не был! У нас под Воронежем лесов-то нет! Пропадет! Замерзнет! Волки!
И она бросилась бежать по улице, прямо в открытое поле, даже не одевшись толком. Галина кинулась за ней, на ходу крикнув тете Нюре, чтоб присмотрела за девчонками и Надей.
Колю искали всем селом. Мужики, свободные от работы, рассыпались по опушке, кричали, стреляли в воздух из старого ружья, надеясь, что мальчик отзовется. Галина бежала по снежной целине, проваливаясь по колено, обдирая лицо о ветки. Люся не отставала, продолжая голосить.
И тут, на дальнем краю поля, где начинался овраг, поросший густым кустарником, Галина заметила следы — маленькие, частые, уходящие вниз. Она, не раздумывая, нырнула в овраг.
Коля сидел на поваленном дереве, обхватив колени, и смотрел прямо перед собой остановившимися глазами. Он был цел, не замерз, но лицо его было белым как снег, а губы беззвучно шевелились.
— Коля! — выдохнула Галина, подбегая. — Родненький, что ж ты нас всех перепугал! Живой? Не ранен?
Она упала перед ним на колени, ощупала руки, плечи, голову. Мальчишка был цел, только пальцы посинели от холода. Увидев Галину, он вдруг всхлипнул и вцепился в ее тулуп — по-детски, отчаянно.
— Тетя Галя… — прошептал он, заикаясь. — Я боюсь… Я его видел…
— Кого? Кого ты видел?
— Отца… Григория… — мальчика затрясло. — Он приезжал… Я его на дороге встретил… Он сказал, что найдет мамку и убьет… И меня убьет, если я не скажу, где мы живем… Я убежал… Я в лес убежал…
В этот момент в овраг скатилась Люся. Увидев сына, она закричала так, что эхо пошло по лесу, — криком, в котором смешались радость, страх и облегчение. Она схватила Колю, прижала к себе, закачала, покрывая поцелуями его заледеневшие щеки.
— Живой! Живой! Сыночек! Солнышко мое!
А Галина стояла рядом и смотрела на них — на мать, нашедшую сына, на испуганного мальчишку, которому угрожал собственный отец. И в груди у нее что-то переворачивалось. Она поняла: Гришка действительно где-то рядом. И беда, большая беда, еще только подступает к порогу их дома.
Вечером, когда Арсений вернулся и узнал о случившемся, он не сказал ни слова. Только вышел во двор и долго стоял там, глядя на заснеженное поле. Потом вернулся, снял со стены старое отцовское ружье, висевшее там без дела много лет, и начал чистить его — молча, сосредоточенно, с той же мрачной решимостью, с какой когда-то, наверное, шел в атаку.
— Теперь так, — сказал он, не отрываясь от работы. — Никто из дома без меня ни шагу. Особенно дети и ты, Галя. Этот зверь где-то рядом. Я его знаю. Он не успокоится.
— И что ж теперь делать? — спросила Галина, глядя на ружье.
— Ждать, — коротко ответил Арсений. — И молиться, чтобы я успел раньше, чем он.
Надя с лежанки тихо заплакала. Люся, сидевшая в углу с детьми, подняла на Арсения глаза, полные ужаса и любви — такой беззащитной, такой отчаянной, что Галине стало больно смотреть. Она отвернулась и ушла на кухню.
В доме, который она считала своей крепостью, теперь пахло бедой. И Галина чувствовала: что-то надвигается. Что-то, что проверит на прочность их всех — ее, Арсения, Люсю, детей и ту хрупкую, едва народившуюся надежду, которая, казалось, только начала пробиваться сквозь золу.
***
Февраль в том году выдался снежным и тревожным. После того дня, когда Коля столкнулся на дороге с Гришкой, жизнь в хате Галины пошла по-другому — словно кто-то невидимый натянул в воздухе тугую струну, и она дрожала, грозя вот-вот лопнуть.
Арсений больше не отлучался из села. Иван Матвеич, узнав о случившемся, вошел в положение и временно освободил ветеринара от выездов в дальние колхозы. Взамен попросил усилить надзор за скотным двором — там как раз начался массовый отел, и опытные руки Арсения нужны были каждый день. Так и вышло: днем он работал, а с вечера заряжал старое ружье картечью и садился у окна, вглядываясь в темноту. Спать ложился не раздеваясь.
— Нельзя так, изведешься, — сказала ему как-то Галина, ставя перед ним кружку горячего взвара.
— Ничего, — ответил он, не отрывая взгляда от заснеженной улицы. — Я в штрафбате похуже сидел. И не такое высиживал.
Галина не стала спорить. Она уже привыкла: когда Арсений говорит о штрафбате, лучше не расспрашивать. За этими короткими упоминаниями стояло что-то такое, чего она боялась коснуться. Боялась, потому что знала — достанешь до дна, и сама захлебнешься.
Люся после того случая с Колей словно уменьшилась в размерах. Она и раньше была тихой, а теперь и вовсе превратилась в тень. Ходила по дому бесшумно, говорила шепотом, вздрагивала от каждого стука. Но работала по-прежнему исправно, и Галина не могла ей в этом отказать: кур она обихаживала с какой-то исступленной тщательностью, будто в этом находила спасение от собственных мыслей.
Дети, напротив, понемногу оживали. Особенно младшие девчонки — Таня и Света. Они уже не боялись Галину, бегали к ней на кухню, просили добавки, а однажды Таня даже забралась к ней на колени и доверчиво прижалась щекой к плечу. У Галины тогда перехватило горло. Она неумело погладила девочку по голове, чувствуя, как внутри что-то тает.
— Ты бы своим их не сделала, — заметила Надя, наблюдавшая эту сцену с лежанки. — Они ж не виноватые.
— Да я и не виню, — тихо ответила Галина.
Но она знала: одно дело — не винить детей, и совсем другое — каждый день видеть перед собой женщину, которую твой муж когда-то любил. И, может быть, любит до сих пор.
А гроза между тем надвигалась.
В середине февраля, в канун Сретения, ударила оттепель. Снег на дорогах поплыл, с крыш закапало, и в воздухе запахло неожиданной, обманчивой весной. Именно в этот вечер все и случилось.
Галина только-только управилась с ужином и усадила Надю за вечернюю молитву. Арсений, как обычно, сидел у окна с ружьем на коленях. Люся возилась с детьми за перегородкой. Вдруг со двора донесся странный звук — не то стон, не то сдавленный крик. И сразу же истерично залаяла соседская собака.
Арсений вскочил, взвел курок.
— Сидеть всем, — бросил он через плечо. — Дверь за мной на засов.
И вышел в ночь, в сырую февральскую тьму, оставив женщин в оцепенении.
Минута шла за минутой. Тишина звенела в ушах. Потом вдруг грохнул выстрел — сухой, резкий, как щелчок бича. Дети заплакали. Люся вскрикнула и заметалась за занавеской. Надя на лежанке схватилась за образок.
Галина, не помня себя, бросилась к двери, откинула засов и выскочила на крыльцо. То, что она увидела, заставило ее похолодеть: посреди двора, освещенный луной, стоял Арсений с дымящимся ружьем. А напротив него, в десяти шагах, покачивался человек — высокий, тощий, в расхристанном полушубке, с безумными, выпученными глазами. В руке он сжимал топор.
Гришка.
— Ну что, штрафничок, — прохрипел он, скаля гнилые зубы, — не ждал? Думал, я свою женушку с пащенками не найду? А я их пять месяцев по всей губернии искал. И вот нашел. Отдавай по-хорошему — и живи. Я только с ней посчитаюсь да пацана ее проучу, чтоб отца уважал. А ты в сторонку отойди. Ты мне не нужен.
— Не выйдет, — голос Арсения звучал ровно, но Галина слышала в нем ту особую, опасную ноту, от которой кровь стыла. — Уходи, Григорий. Здесь тебе ничего не принадлежит.
— Не принадлежит?! — взревел Гришка, брызгая слюной. — Жена моя! Дети мои! Все мое! А ты кто такой? Приблуда, штрафная шкура! За колючей проволокой тебе самое место! Или думаешь, раз ветеринаром заделался, так и человеком стал? Нет, Сеня! Ты — ноль! Пустое место!
Галина видела, как напряглись плечи Арсения, как побелели костяшки пальцев, сжимавших приклад. Но он не стрелял — то ли не хотел убивать, то ли понимал, что второй выстрел может не понадобиться. Гришка же, наоборот, шагнул вперед, занося топор.
— Арсений! — крикнула Галина, сама не зная зачем.
И в этот момент случилось неожиданное: из-за сарая, откуда-то из темноты, вылетел Коля — с криком, с плачем, с какой-то корявой палкой в руках.
— Папка! Не трожь его! Не трожь!
Он встал между отцом и Арсением — маленький, худой, с пылающими щеками. Гришка на мгновение опешил, а потом ощерился:
— А, щенок! И ты туда же! Ну, иди сюда, выродок, я тебя уму-разуму научу!
И замахнулся топором на собственного сына.
Выстрел грянул прежде, чем Галина успела зажмуриться.
Гришка покачнулся, выронил топор и рухнул лицом в грязный снег. Из простреленного плеча толчками пошла черная в лунном свете кровь. Он взвыл — дико, по-звериному, заскреб пальцами по насту, пытаясь подняться.
Арсений подошел к нему, отшвырнул ногой топор в сторону и наставил ружье в упор.
— Ты жить будешь, — сказал он тихо, но так, что слышно было каждое слово. — Но запомни: еще раз появишься здесь — пристрелю, как бешеного пса. Участковому я сам сообщу. Ты в розыске за нападение на семью, за угрозы детям, за побои. Так что выбор у тебя невелик: либо в тюрьму, либо в бега. А теперь — пошел вон.
Гришка, хрипя и матерясь, поднялся на ноги, зажимая рану рукой. Постоял, покачиваясь, сверля Арсения ненавидящим взглядом, потом развернулся и, шатаясь, побрел прочь со двора, оставляя за собой неровный кровавый след.
Коля стоял посреди двора и дрожал всем телом. Из глаз его текли слезы, но лицо оставалось каменным — совсем как у отца в минуты самого страшного напряжения. Арсений опустил ружье, подошел к мальчику и молча, неуклюже прижал его к себе.
— Все, — сказал он хрипло. — Все, сынок. Больше он нас не тронет.
Галина смотрела на них и чувствовала, как колотится сердце. Она видела, как из хаты выбежала Люся — бледная, с распущенными волосами, — и бросилась к сыну, обхватила обоих, и Арсения, и Колю, и заплакала навзрыд, что-то причитая, благодаря, моля. И Арсений, всегда такой сдержанный, такой суровый, не отстранился. Стоял и молчал, глядя поверх их голов в темное небо.
У Галины внутри что-то оборвалось. Она развернулась и тихо ушла в хату.
Села на лавку, сложила руки на коленях, уставилась в одну точку. В ушах стоял грохот выстрела, а перед глазами — эта картина: Арсений, обнимающий сына, и Люся, припавшая к его плечу. Они выглядели как семья. Настоящая семья, из которой она, Галина, была исключена самой судьбой.
Надя с лежанки тихо позвала:
— Галя… Галя, что там?
— Живы все, — ответила она, не оборачиваясь. — Гришку Арсений подстрелил. Ушел он.
— Слава Богу, — перекрестилась Надя. — А ты чего такая? Радоваться надо, а ты как в воду опущенная.
— Я радуюсь, — солгала Галина.
Через полчаса в хату вошел Арсений — усталый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Поставил ружье в угол, снял пропитанный кровью и снегом тулуп. Люся с детьми осталась на своей половине — оттуда доносился ее тихий, взволнованный голос, успокаивающий младших девочек.
Арсений подошел к Галине, сел рядом на лавку. Долго молчал. Потом сказал глухо:
— Я не хотел, чтоб так вышло.
— А как ты хотел? — спросила она, не поднимая глаз.
— Не знаю, — он потер лицо ладонями. — Я ничего уже не знаю, Галя. Я думал: будет дом, работа, ты. Думал, отогреюсь душой. А теперь — Коля… он же мне сын. Сын, понимаешь? Я на него смотрю и себя вижу. И Люся… она не чужая мне. Сколько бы зла она ни сделала — не чужая.
Галина поднялась, подошла к печи, поправила заслонку. Ей нужно было что-то делать руками, иначе она бы закричала.
— Ты меня прости, — тихо сказал он ей в спину.
— За что?
— За то, что не могу выбрать. За то, что сам не знаю, как правильно.
Она повернулась к нему, и в свете лампадки он увидел ее глаза — сухие, но полные такой боли, что, наверное, лучше бы она заплакала.
— А я знаю, Арсений Павлович, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Правильно — это когда человек держит слово. Когда муж не делит сердце на две половины. Когда жена не чувствует себя лишней в собственном доме. Ты сейчас ее обнимал. Я видела. Ты ее обнимал, а обо мне не вспомнил.
— Галя…
— Не надо. Я не сержусь. Я просто думаю: может, зря мы все это затеяли? Может, лучше было бы мне одной остаться? Я привычная. Я выдержу.
Он встал, шагнул к ней, но она выставила руку — остановила его.
— Не трогай. Не сейчас. Дай мне время. Дай мне подумать.
И ушла за перегородку, к Наде, оставив его одного.
Ночь прошла без сна. Галина лежала и слушала, как за окнами снова крепчает мороз, как трещат в печи догорающие угли, как бормочет во сне Надя. Она думала о том, что где-то там, на заснеженной дороге, бредет раненый, озлобленный человек, который может вернуться. Думала о детях, спящих за занавеской, — ни в чем не повинных, искалеченных войной и жестокостью. Думала об Арсении — сильном, суровом, но таком растерянном перед простым женским вопросом: «Кого ты любишь?»
Ответа у нее не было. Она знала только одно: завтра наступит новый день. И с ним придет новое испытание. Потому что жизнь, как та февральская оттепель, — обманчива: сегодня подтаяло, а завтра снова подморозит. И нужно идти дальше, даже если ты не знаешь — куда.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: