В селе Лужки ее называли ведьмой. А она просто помнила, как держать скальпель, — даже через двенадцать лет после того, как поклялась забыть.
Прасковья встала затемно — как всегда, без петухов, без будильника, по одной только внутренней жилке, которая дергалась где-то под левой ключицей ровно в тот миг, когда край неба из черного становился пепельным. Она нащупала босыми ногами разношенные чуни, накинула на плечи платок — не от холода, а от многолетней привычки кутаться, прятаться, укрываться от чужих взглядов, — и вышла во двор.
Туман в Лужках стоял такой, что соседних домов было не разглядеть. А ее изба и вовсе тонула в молочной пелене, как одинокая лодка посреди озера. Отшиба — так называли это место сельчане. Через овраг, за старой липовой аллеей, у заброшенного колодца. Дорога туда заросла крапивой и снытью, и только узкая тропка, протоптанная ее собственными ногами, вилась меж бурьяна, как ниточка, соединяющая Прасковью с остальным миром.
Она этой ниточкой дорожила и одновременно боялась ее. Потому что по ниточке могли прийти.
Колодезный журавль скрипнул, когда она потянула ведро. Вода пошла тяжелая, студеная, пахнущая ржавчиной и глубиной. Прасковья зачерпнула ковш, глянула на свое отражение в темной глади.
Из воды на нее смотрела старуха.
Вообще-то ей было сорок три, но этого никто в Лужках не знал. Сельчане на глаз давали Прасковье все шестьдесят: седые космы, выбивающиеся из-под темного платка, глубокие складки у рта, сутулая спина и глаза… Вот глаза были молодыми. Серые, с зеленоватым отливом, цепкие, внимательные. Глаза медсестры, которая за секунду оценивает состояние больного: жилец или не жилец, кровь остановится или пойдет дальше, заражение или просто испуг. Эти глаза она не смогла состарить даже после всего, что видела.
Она плеснула водой в лицо. Холод обжег кожу, прогнал остатки тяжелого, мутного сна.
Сегодня должно было что-то случиться.
Прасковья не верила в приметы, не гадала на картах и не шептала на воду, хоть сельчане и были уверены в обратном. Но было у нее это чутье — не мистическое, а самое что ни на есть медицинское, выработанное еще в сорок первом, когда поток раненых не прекращался ни днем ни ночью и надо было угадать, кто дотянет до утра, а кто уйдет в ближайшие полчаса. Тогда она научилась чувствовать приближение беды — или судьбы — как чувствуют перемену погоды старые переломы.
Ныла левая рука. Та самая, которой она когда-то держала зажимы, скальпели, бинты, а потом — чужие холодеющие пальцы, чтобы хоть как-то удержать уходящего человека на этом свете.
Она одернула рукав, спрятала руку под платок и пошла в избу.
В печи еще теплились угли. Прасковья подбросила пару поленьев, поставила чугунок со вчерашним травяным отваром. На полке, разложенные по холщовым мешочкам, сушились травы: зверобой, тысячелистник, ромашка, календула, подорожник, кровохлебка. Каждую она знала по имени, по запаху, по вкусу, по тому, как та ложится на ладонь. Знала, какую заварить от кашля, какую приложить к нарыву, какую дать роженице, чтобы легче отошел послед.
Роды.
При мысли о них что-то сжалось внутри.
Она не принимала роды с сорок третьего. С тех самых пор, как в разбитом санитарном вагоне, под бомбежкой, у нее на руках кричала молодая санитарка Любаша — кричала так страшно, что этот крик потом еще год снился Прасковье по ночам. Ребенок шел поперек, вагон трясло, бомбы ложились все ближе. Любаша умерла до рассвета, умерла от потери крови, а Прасковья так и осталась сидеть рядом, по локоть в чужой крови, и не могла даже заплакать — слезы кончились еще в Харьковском котле, где они вытаскивали раненых из-под огня, где она видела такое, о чем нельзя рассказывать, что можно только похоронить глубоко внутри и никогда, никогда не откапывать.
Она тогда поклялась: больше ни одного скальпеля, ни одной операции. Ничьей жизни в ее руках. Хватит.
И уехала в Лужки. В глухомань, куда даже комиссия по распределению выпускников медучилища не добралась бы. Забилась в эту нору, как раненый зверь, и стала ведьмой.
Ведьмой быть оказалось удобно.
Сельчане поначалу сторонились, крестились, плевали через левое плечо при встрече. Но когда у старшей дочери председателя колхоза пошли бородавки по всему лицу и никто из фельдшеров не помог, когда у кузнеца приключился жестокий радикулит и он не мог разогнуться, когда у молодухи после родов пропало молоко — вот тогда-то по тропке через овраг и потянулись первые ходоки. Сначала робко, с оглядкой, потом смелее. Прасковья никому не отказывала. Травы так травы, заговор так заговор. Она и заговоры-то выдумывала на ходу — нехитрые, но складно звучащие слова, которые успокаивали больше, чем сами снадобья. А лечила она по-настоящему, знаниями и опытом, тем, что осталось от трех лет в военно-полевой хирургии и десяти лет медсестринской практики до войны.
Но в церковь не ходила. И когда сельский батюшка, отец Михаил, осторожно намекнул при встрече, что место ее в храме, среди прихожан, она только покачала головой.
— Не могу, батюшка. Не по мне это.
И он отступил. То ли разглядел что-то в ее глазах, то ли просто понял: есть люди, у которых с Богом свои отношения, не требующие стен и свечей.
Прасковья заварила мяту, села к окну. За окном туман начал редеть, и уже проступали очертания старой липы, скрюченной, но все еще живой, и покосившийся плетень, и темная полоска леса на горизонте.
В дверь постучали.
Она вздрогнула.
В такую рань к ней не ходили. Даже самые отчаянные бабы выжидали, пока солнце поднимется повыше, — все-таки ведьма, все-таки отшиб, мало ли что.
Прасковья поставила кружку на подоконник, оправила платок, подошла к двери. Помедлила. Потом отодвинула засов.
На пороге стоял Матвей.
Она узнала его не сразу. Да и как было узнать? Последний раз она видела его в сорок втором, в лесу под Харьковом, когда он был черным от копоти и грязи мальчишкой-партизаном, с перебитой осколком ногой и закушенной до крови губой, чтобы не кричать, пока она резала сапог и добиралась до раны. Ему тогда было лет девятнадцать, не больше. Худой, дерзкий, с отчаянными глазами.
Сейчас на пороге стоял мужчина за тридцать. Широкоплечий, с тяжелыми руками, в выгоревшей гимнастерке без погон, которая была ему явно тесна в плечах. Через все лицо неловкий, грубый шрам, рассекающий левую бровь и уходящий куда-то под скулу. И глаза. Те самые, отчаянные. Только теперь в них была не юношеская дерзость, а что-то другое — усталость пополам с мольбой, которую он изо всех сил старался не показывать.
— Здравствуй, Прасковья, — сказал он.
Голос у него был низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много молчит.
Она молчала, вцепившись рукой в косяк.
— Не признала? — Он криво усмехнулся. — Я бы тоже себя не признал.
— Матвей, — выдохнула она. — Матвей… Партизан.
— Он самый.
Прасковья смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то поднимается — не радость, не страх, а так, смутное, колючее предчувствие, похожее на то, с каким она проснулась сегодня. Левая рука заныла сильнее.
— Зачем пришел? — спросила она, не приглашая его в дом.
Матвей переступил с ноги на ногу. Было видно, что ему нелегко даются слова — он из тех, кто привык действовать, а не говорить.
— Беда у нас, Прасковья. Большая беда.
Она ждала, не помогая ему, не подсказывая, только смотрела в его изуродованное лицо и чувствовала, как старая, затянувшая было коркой рана внутри начинает кровоточить.
— Верка рожает, — сказал Матвей глухо. — Жена брата. Петьки. Ты его не знаешь, он младший, мы с ним после войны только и свиделись… Он погиб в прошлом году. Нелепо, глупо. Бревном придавило.
Он замолчал, и Прасковья поняла — нет, не глупо и не нелепо, а так, как уходит половина мужиков, вернувшихся с фронта: от случайностей, от болезней, от того, что жизнь после войны не стала бережнее к людям.
— Верка на сносях, — продолжил Матвей. — Я ее к себе забрал, в Лужки перевез, думал, здесь спокойнее, воздух… В район не повез, в районе ни одного врача. Фельдшер есть, да тот старый, пьющий, руки трясутся. Бабка повитуха была, да померла в марте. А Верке срок вчера вышел. И началось…
Он говорил, а Прасковья уже понимала, к чему он клонит, уже знала, что он скажет дальше, и все внутри нее сжималось в тугой, болезненный узел.
— Прими роды, Прасковья, — сказал Матвей. — Кроме тебя некому.
Она молчала.
Туман за его спиной почти рассеялся, и теперь было видно, что стоит он босой. Не в том смысле, что без сапог — сапоги как раз были, старые, кирзовые, с налипшей глиной. А в том, что шел он сюда, видно, второпях, забыв надеть носки, и глина набилась в голенища. И рубаха на нем была застегнута не на те пуговицы, и весь он был какой-то взъерошенный, загнанный, отчаянный.
— Нет, — сказала Прасковья.
Слово упало между ними, как камень в тихий пруд. И пошли круги.
***
Слово «нет» повисло в дверном проеме, и Прасковья увидела, как дернулся кадык Матвея — раз, другой, словно он пытался проглотить ее отказ, но тот застревал в горле.
— Как это — нет? — спросил он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.
Прасковья не ответила. Она попятилась, пытаясь закрыть дверь, но Матвей выставил вперед плечо — не грубо, но непреодолимо, как человек, привыкший, что перед ним закрываются двери, и привыкший их открывать. Сапог в проеме, рука на косяке.
— Ты меня не поняла, — сказал он уже другим тоном, в котором звякнул металл. — Я не за травой пришел. Не за припарками. Верка умирает.
— Я не принимаю роды.
— Ты — медсестра. Ты была в Харьковском котле. Ты вытащила меня с того света. А тогда у тебя не было ни операционной, ни света, ни лекарств — один нож, спирт и руки. Я видел, что ты делала. Ты резала мне ногу, как мясник разделывает тушу, но я остался жив. У меня есть эта нога, Прасковья, — он хлопнул себя по бедру, и звук вышел глухой, как удар в землю. — Я ей хожу. Я ею до Берлина дошел, поняла? А ты говоришь «нет».
— То была война.
— А сейчас что? — Матвей почти выкрикнул это и тут же осекся, бросил быстрый взгляд через плечо, словно боялся, что кто-то услышит. В Лужках стены имели уши — это знали все. — Сейчас что? Мирное время? А она истекает кровью. Мирно так, по-домашнему. В твоих Лужках, где до райцентра два дня трястись по грязи, где фельдшер лежит в собственной блевотине и даже пульс себе не нащупает. И ты говоришь — нет.
Прасковья молчала.
Левая рука разнылась так, что ей пришлось прижать ее к груди, спрятать под платок, сжать пальцы в кулак. Только бы он не заметил. Только бы не догадался, что внутри у нее все дрожит, как перетянутая струна, и что эта дрожь — не страх, а память. Память, которую она двенадцать лет затаптывала, заливала травяными отварами, засыпала работой до изнеможения — а она все равно живая, все равно дышит, все равно ждет своего часа.
— Я поклялась, — сказала она глухо. — После войны. Я поклялась, что больше никогда не буду резать живое тело. Что ни одна жизнь не будет зависеть от моих рук. Ты не понимаешь…
— Я все понимаю, — перебил Матвей. — Я тоже давал себе клятвы. Не убивать больше ни одного человека. Не брать в руки оружие. Не видеть смерть. И знаешь что? Все эти клятвы летят к чертям собачьим, когда на соседней улице режут скотину, и ты слышишь этот визг, и понимаешь, что он ничем не отличается от того, что был там, под Харьковом. Или когда видишь, как баба твоего родного брата корчится на кровати третий день и орет так, что стекла дрожат.
Он замолчал. Перевел дыхание. Прасковья видела, как на его висках бьются жилки, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в дверной косяк.
— Ты думаешь, — заговорил он снова, и голос его вдруг стал каким-то надтреснутым, старым, — ты думаешь, я пришел сюда от хорошей жизни? Думаешь, мне легко было тащиться через все село к ведьме, у которой и порога-то никто не переступает без крестного знамения? Да я бы пошел к кому угодно. К бабке-шептухе, к черту лысому, к самому господу богу — если бы он спустился с небес и согласился принять роды. Но некого, Прасковья. Некого.
Он вдруг отпустил косяк и сделал шаг назад. Снял шапку, которую до того комкал в руках, и Прасковья увидела, что волосы у него мокрые — то ли от пота, то ли от утренней росы.
— Она третий день мучается, — сказал Матвей уже спокойнее, даже как-то обыденно. — Сначала все шло, как положено. Бабка повитуха еще жива была, та, что померла в марте. Она приходила, смотрела, говорила — лежит хорошо, головкой вниз. Мы и успокоились. А как начались схватки настоящие, так и поняли — что-то не так. Верка кричит — не своим голосом, звериным каким-то. Я к фельдшеру нашему, к Михалычу, — пришел, а он никакой. Даже не пьяный — мертвецки. Я его в лицо водой плескал — бесполезно. Что делать — не знаю.
— Головка не идет? — спросила Прасковья резко, помимо воли, и тут же прикусила губу.
Она уже втягивалась. Она уже профессиональным ухом выхватывала детали, уже строила в уме картинку — и это было страшнее всего. Потому что это значило, что та, прежняя Прасковья, никуда не делась. Она сидит внутри, сжавшись в комок, и ждет.
— Головки нет, — сказал Матвей и отвел глаза. — Я, когда бабка померла, сам… пытался посмотреть. Я же не понимаю ничего. Но я рукой… там не головка. Там ножки. Маленькие такие ножки, представляешь?
Прасковья представила. И ее передернуло.
Ножное предлежание. Самое страшное, что может случиться с роженицей без врача. Ребенок идет ножками вперед — значит, пуповина пережимается, значит, он застрянет, значит, разрывы, кровотечение, смерть. Без операции, без кесарева сечения — а откуда ему взяться в Лужках? — шансов почти нет. Почти.
— Ты говоришь — кровь, — сказала она медленно. — Какая кровь?
— Обыкновенная. Красная. — Матвей усмехнулся невесело. — Идет и не останавливается. Простыни меняли два раза, теперь уже подкладываем тряпки, какие есть. Она бледная стала, как твое полотенце. Губы синие. И дрожит все время, хотя в избе жарко, я печь топил до утра.
Прасковья закрыла глаза.
Она увидела Любашу. Не ту, что кричала в санитарном вагоне, а другую — тихую, покорную, с синими губами и восковой кожей. Увидела свои руки по локоть в крови, услышала грохот разрывов, почувствовала запах — тот самый, сладковатый, тошнотворный запах свежей крови, который не перебить ни хлоркой, ни спиртом, ни временем.
— Нет, — повторила она, но голос уже не слушался. Он дрогнул.
И Матвей это услышал.
Он шагнул вперед и вдруг опустился на одно колено. Прямо в грязь, в натекшую от утреннего тумана лужу, не замечая, что кирзовый сапог ушел в жижу по щиколотку.
— Прошу тебя, — сказал он глухо, глядя ей в лицо снизу вверх, и в этом жесте не было ничего театрального — только отчаяние зверя, загнанного в угол. — Я перед тобой на коленях стою. Я, гвардии старшина Матвей Степанович Кольцов, кавалер ордена Красной Звезды и двух медалей «За отвагу». Я в сорок третьем под деревней Крюково из горящего танка командира вытащил, а сейчас я ничего не могу сделать для бабы, которая носит ребенка моего брата. Я не умею роды принимать. Я умею только убивать. А ты умеешь спасать. Спаси ее, Прасковья. Спаси их обоих. Я тебе по гроб жизни буду должен.
Тишина после его слов упала такая тяжелая, что Прасковье показалось — она слышит, как оседает пыль на полке с травами, как потрескивают угли в печи, как далеко, за оврагом, перекликаются петухи.
— Встань, — сказала она хрипло. — Нечего стоять на коленях. Не перед кем.
— Есть перед кем, — упрямо сказал Матвей, не двигаясь.
Прасковья повернулась к нему спиной. Прошла в глубину избы. Руки сами нашли ухват, поправили чугунок в печи — ненужное, машинальное движение, которым она всегда отгораживалась от того, что требовало решения.
А решения требовало.
Потому что если она не пойдет — погибнут оба. Ребенок задохнется в родовых путях, Верка истечет кровью. И Матвей будет жить с этим. Будет смотреть по ночам в потолок и думать: а что, если бы Прасковья согласилась? А что, если бы он нашел слова посильнее, надавил поубедительнее? И это будет грызть его медленно, год за годом, как грызла ее самое память о тех, кого она не смогла спасти.
А если пойдет — что?
Она посмотрела на свои руки. Они уже не дрожали. Они были спокойны — как всегда перед работой. Даже после двенадцати лет бездействия, даже после всех клятв — тело помнило. Пальцы чуть раздвигались, словно уже держали невидимый инструмент. Плечи распрямились — откуда-то вернулась та, военная выправка, которую она в себе не подозревала.
Прасковья вдруг поняла: все это время она не пряталась от людей. Она пряталась от себя. От той, кем была и кем не перестала быть. От своих рук, которые помнили, от своих глаз, которые видели, от своего сердца, которое еще не разучилось болеть за других.
И эта нора в Лужках была не убежищем. Это была могила, которую она вырыла для себя заживо.
Двенадцать лет.
— Прасковья! — позвал ее голос Матвея из дверей.
Она не обернулась. Открыла сундук, стоявший в углу под образами, которые она так и не сняла, хотя и не молилась. В сундуке, под старыми платьями и стопкой пожелтевших газет, лежал туго свернутый холщовый сверток.
Она знала, что он там. Она не прикасалась к нему двенадцать лет, но знала.
Пальцы развернули ткань. На свет показался набор инструментов — нехитрый, далеко не хирургический, но достаточный для того, что предстояло сделать. Несколько зажимов, ножницы с длинными ручками, две иглы, моток кетгута, пинцеты. И скальпель. Тот самый, с выщербленной рукояткой, которым она когда-то резала грязный сапог на ноге Матвея. Она его тогда украла из полевого госпиталя при отступлении, потому что старшая сестра сказала: «Сохрани, Прасковья, пригодится».
Пригодился.
Она завернула инструменты в чистую тряпицу, сунула в карман передника. Потом взяла с полки мешочек с пастушьей сумкой — останавливает кровь, и с водяным перцем — тоже кровоостанавливающее, и с корой калины — для тонуса матки. Подумала — и взяла еще спирт, почти полную бутыль, припасенную для растираний.
Когда она повернулась к двери, Матвей все еще стоял на одном колене. Увидев ее лицо, он медленно поднялся.
— Идем, — сказала Прасковья. — Веди к роженице.
И первой вышла на тропу.
Дорога в село шла через овраг. Когда-то здесь был деревянный мостик, но его снесло паводком еще в позапрошлом году, и теперь приходилось обходить по глинистой осыпи. Прасковья шла быстро, не оглядываясь на Матвея, который тяжело топал сзади. Платок ее сбился на затылок, открывая седые космы, и она не поправляла его.
В Лужках уже проснулись. Из труб поднимались дымы, где-то мычала недоеная корова, скрипел ворот колодца. И на каждой улице, у каждых ворот, на Прасковью оглядывались.
Ведьма с отшиба шла в село. Не крадучись, не стыдясь — шла прямая, с высоко поднятой головой, как ходила когда-то по госпитальным палатам. И сельчане, встречавшиеся на пути, невольно уступали ей дорогу.
А она ничего не видела. Мысленно она уже была там — в душной избе, у кровати роженицы, по локоть в крови. И молилась про себя — нет, не Богу, а той девушке в белом халате, которой была когда-то.
«Дай мне свои руки. Дай мне свои глаза. Дай мне свое сердце. Ты же еще здесь. Ты не умерла».
У дома Матвея, приземистого, с подслеповатыми окошками, толпились соседки. Шептались, крестились. При виде Прасковьи толпа расступилась, как расступается вода перед носом лодки.
— Воды вскипятите, — бросила Прасковья ближайшей бабе, не оборачиваясь. — Много воды. Чистых простыней. И света дайте — лампу, свечи, что есть. Живо!
И толпа зашевелилась, засуетилась — потому что голос у нее вдруг стал не ведьмин, а командирский, тот самый, которым она когда-то раздавала приказы санитаркам под бомбежкой.
Дверь избы распахнулась. Изнутри пахнуло жаром, кровью и страхом.
И тихий, почти угасший стон.
— Иду, девочка, — прошептала Прасковья, переступая порог. — Иду. Держись.
***
В избе стоял тяжелый дух — смесь пота, крови, дыма от печи и еще чего-то сладковатого, приторного, от чего у Прасковьи мгновенно пересохло во рту. Она знала этот запах. Так пахнет беда, когда приходит не одна, а с косой на плече.
Роженица лежала на широкой деревянной кровати, застеленной тряпьем. Простыни, когда-то белые, теперь пошли бурыми разводами, и баба, хлопотавшая рядом, тощая и заплаканная — видно, соседка или какая-то родственница, — пыталась подоткнуть под Верку чистую холстину, но руки у нее тряслись, и ткань выскальзывала.
— Отойди, — бросила ей Прасковья и та отшатнулась, как от удара.
Она подошла к кровати и впервые увидела лицо той, ради кого ее вытащили из норы.
Верка оказалась совсем молодой. Лет девятнадцать, не больше. Светлые волосы разметались по подушке мокрыми прядями, лицо было белое, с синеватым отливом вокруг губ и век, как у фарфоровой куклы, которую забыли на морозе. Глаза были открыты — огромные, светло-карие, почти желтые, и в них стояло то самое выражение, которое Прасковья видела сотни раз: удивление пополам с непониманием. Человек еще не осознал, что умирает.
— Ты кто? — прошелестела Верка губами. Голос у нее был сухой, как осенняя листва.
— Тетка твоя будущая, — ответила Прасковья таким тоном, каким когда-то говорила с ранеными, которые уже начали отползать к краю. — Лежи тихо. Я посмотрю.
Она откинула край дерюги, которой была прикрыта роженица.
То, что она увидела, было хуже, чем она предполагала. Ножки ребенка уже вышли полностью — две крошечные синюшные стопы, пятками вверх, замершие в родовых путях. Тельце застряло. Ребенок не двигался.
Прасковья заставила себя дышать. Раз. Два. Три.
Руки сами сбросили платок с головы на пол, закатали рукава кофты до локтей. Она сунула руку в карман передника и нащупала бутыль со спиртом. Плеснула на ладони, растерла, подождала, пока обожжет и высохнет.
— Матвей! — позвала она, не оборачиваясь.
Он возник рядом мгновенно, как будто ждал за дверью.
— Что надо?
— Свет. Я сказала — много света. Лампу керосиновую, еще одну, свечи — все, что есть в доме. И воды — кипяток несите. И чистую простыню, рвите на полосы. Живо.
За ее спиной засуетились. Кто-то побежал к колодцу, кто-то загрохотал ведрами у печи. Матвей метнулся в сени и вернулся с лампой, которая чадила и мигала, но давала хоть какой-то свет.
Прасковья наклонилась к роженице ближе, положила руку ей на лоб — кожа была горячая и сухая, как печная заслонка.
— Верка, — сказала она тихо, но отчетливо. — Меня зовут Прасковья. Я была медсестрой. Я тебе помогу. Но будет больно. Очень больно. Ты должна мне помочь. Ты меня слышишь?
Верка моргнула. По щеке ее скатилась слеза — медленная, горячая.
— Я умру? — спросила она.
— А вот этого я тебе не разрешала, — отрезала Прасковья и вдруг сама удивилась своему тону. — У тебя ребенок. Ты ему нужна. Так что давай, соберись.
И Верка, которая уже третий день корчилась в муках, которая уже попрощалась и с собой, и с младенцем, и с этим светом, — вдруг кивнула.
Прасковья развернула свой холщовый сверток. Инструменты блеснули в свете лампы — тусклом, дрожащем, но достаточном. Ножницы, зажимы, пинцеты, иглы. И скальпель. Тот самый, с выщербленной рукояткой.
Она взяла его в руку, и пальцы обхватили рукоять так, словно и не было двенадцати лет забвения. Словно вчера еще она стояла в палатке военно-полевого госпиталя и оперировала под грохот канонады.
Руки помнят. Руки не забывают ничего — ни тепла человеческой кожи, ни холодной стали, ни того, как проходят ткани под лезвием. Руки — это главное колдовство, и никакой бабкин заговор не сравнится с тем, что могут сделать умелые пальцы.
Но сначала надо было попытаться без скальпеля.
— Сейчас я попробую повернуть ребенка, — сказала Прасковья, обращаясь не столько к Верке, сколько к Матвею, стоявшему в дверях с побелевшим лицом. — Это называется «поворот на ножку». Если получится — обойдемся без разреза. Если нет — буду резать.
— Резать? — голос у Матвея сорвался.
— Кесарево сечение, — спокойно пояснила Прасковья, словно говорила о погоде. — Разрез брюшной стенки и матки. Я делала это один раз. В сорок втором. Под бомбежкой. У санитарки Любаши.
Она не добавила, что Любаша умерла. Что ребенок тоже умер. Что после этого она двенадцать лет не могла смотреть на свое отражение.
Матвей, кажется, понял и без слов.
— Что мне делать? — спросил он.
— Выйди и молись, — бросила Прасковья. — Стой там и никого не впускай. И слушай. Если позову — беги сразу.
Он вышел. Тяжелые шаги протопали за дверью и стихли гд-то у порога. Прасковья знала — он остался. Стоит и ждет.
Она повернулась к роженице.
— Верка, милая. Сейчас будет самая важная работа в твоей жизни. Ты должна тужиться, когда я скажу. И не кричать. Кричать можно потом. Поняла?
Верка молча кивнула.
И Прасковья начала.
Она не помнила, сколько прошло времени.
Минуты растянулись в часы, часы сжались в мгновения — все смешалось в одной точке, в одном световом круге от лампы, в одном движении ее рук.
Сначала она пыталась сделать поворот. Рука скользнула внутрь — туда, где было жарко и тесно, где пахло кровью и жизнью, где пульсировала самая главная артерия бытия. Пальцы нащупали плечико ребенка, крошечное, скользкое, беззащитное. Она потянула — осторожно, на миллиметр, на два, — пытаясь развернуть тельце в нужное положение.
— Тужься! — скомандовала она.
Верка застонала и напряглась. Что-то сдвинулось. Что-то хрустнуло — не кость, нет, просто сустав встал на место. Ребенок чуть повернулся. Но дальше — застопорило.
Прасковья вынула окровавленную руку, вытерла о передник. Взглянула на лицо Верки — оно серело на глазах. Кровотечение усиливалось.
— Не выходит? — прошептала Верка и вдруг улыбнулась — страшной, бескровной улыбкой человека, который уже все понял. — Не выходит. Я так и знала.
— Выходит, — сказала Прасковья, хотя сама в этот миг не верила в это. — Еще как выходит.
Она взяла скальпель.
Рука не дрожала — и это было самое страшное. Она думала, что не сможет, что зажмурится, что память о Любаше ударит в голову и собьет с ног. Но нет. Пальцы сжимали рукоять спокойно и крепко, и в голове было ясно — так ясно, как не было уже двенадцать лет.
— Свет ближе, — скомандовала она и кто-то подвинул лампу так, что стало видно каждую пору на белом животе Верки.
Она протерла кожу спиртом. Провела пальцем линию, по которой пойдет разрез. И вдруг заметила, что шепчет что-то, — слова приходили сами, те самые, которыми она когда-то «заговаривала» раненых, чтобы успокоить, чтобы дать им сил дожить до утра.
— Спи, моя хорошая. Спи, моя ласточка. А я пока поработаю. Ты только лежи. Ты только дыши.
Верка закрыла глаза не потому, что потеряла сознание, а потому, что вдруг поверила.
И тогда Прасковья сделала разрез.
Кожа разошлась под лезвием, как раздвигается вода под носом лодки. Кровь выступила темными бусинами, но не хлынула потоком — Прасковья знала, куда резать, помнила, как обходить сосуды. Пальцы нащупали матку. Еще один разрез — маленький, точный.
И тогда в ране показалась головка.
Крошечная, покрытая темным пушком, приплюснутая от долгого стояния в родовых путях.
Прасковья всхлипнула. Не заплакала — заревела, по-звериному, не сдерживаясь.
— Давай, давай, давай, — бормотала она, подхватывая ребенка под головку, высвобождая плечики, тельце, ножки. — Давай, маленький, давай, хороший…
Ребенок вышел беззвучный. Синий. Обвитый пуповиной, захлестнувшейся вокруг шейки, как удавка.
И в избе стало тихо.
Так тихо, что Прасковья услышала, как за окном ворона каркнула на старой липе. Как скрипнула половица под ногой Матвея, который, судя по звуку, вжался лбом в дверь и слушал, затаив дыхание. Как гд-то далеко-далеко, в другой жизни, гремели разрывы и кричала Любаша.
Нет. Это не Любаша. Это здесь. Это сейчас.
Прасковья перевернула ребенка на ладони, потянулась пальцем в крошечный ротик, вычистила слизь. Перерезала пуповину — быстро, умело, не думая. Перевернула тельце на животик и шлепнула легонько по мокрой спинке.
Раз.
Два.
Три.
Младенец не дышал.
— Ну же, — прошептала Прасковья и сама не узнала свой голос — такой он был старый и страшный. — Ну же. Дыши.
Она дунула ему в лицо — легонько, как учили когда-то на курсах акушерства сто лет назад, когда не было ни войны, ни смерти, ни Харькова, ни Лужек.
Ребенок дернулся.
Сморщился.
И закричал.
Это был не крик даже — тоненький, пронзительный писк, похожий на скрип несмазанного колеса. Но Прасковья слышала в нем самую главную музыку на свете.
— Живой, — выдохнула она. — Живой.
И тут же вспомнила: мать.
Она повернулась к Верке. Та лежала неподвижно, и лицо ее было белее простыни. Кровь текла из раны — не сильно, но непрерывно, как вода из плохо закрученного крана. Прасковья зажала сосуды зажимами — быстро, почти наощупь, — и потянулась за иглой с кетгутом.
— Верка, — позвала она, накладывая швы на матку — мелкие, частые, как учили когда-то. — Верка, не спи. Слышишь меня? Не смей спать.
Верка не отвечала. Но веки ее дрогнули.
Прасковья шила и говорила. Говорила и шила.
— Ты молодец. Ты герой. Ты родила. Знаешь, кто у тебя? Сын. Маленький, орущий, прекрасный сын. Петрович. Как отец. Петя младший. Он будет жить, слышишь? И ты будешь жить. Я тебе не разрешаю умирать, поняла? Я сказала — жить.
Игла входила в живую плоть, выходила, стягивала края ран. Кровь остановилась не сразу, но когда Прасковья наложила последний шов и залила все спиртом, присыпала порошком из пастушьей сумки — красная лужа на простыне перестала расти.
— Есть! — крикнула она в дверь. — Матвей! Чистую простыню, быстро!
Дверь рванули снаружи. Матвей ввалился в избу, и Прасковья увидела его лицо — мокрое от пота, бледное до зелени, но с глазами, в которых уже загорелась дикая, безумная надежда.
— Держи, — она сунула ему в руки сверток с младенцем, который уже успокаивался, смешно морщил нос и искал губами воздух. — Держи крепко. Голову придерживай. Вот так.
Матвей взял ребенка с таким выражением лица, словно ему вручили гранату без чеки. Его громадные ладони, привыкшие к оружию, обхватили крошечное тельце с неожиданной, пугающей нежностью.
— Это… — прохрипел он. — Это Петькин?
— Это твой племянник, — сказала Прасковья. — А теперь отойди и не мешай.
И она снова повернулась к Верке.
Через полчаса, когда за окнами уже стоял белый день и солнце вовсю светило в подслеповатые окошки, Прасковья вышла на крыльцо.
Передник ее был бурым от крови. Руки, отмытые в тазу, все равно хранили под ногтями красные полоски. В волосах застрял запах спирта и горячего воска от свечи, которая погасла в самый неподходящий момент.
Но она стояла на крыльце, подставив лицо солнцу, и улыбалась. Первый раз за многие годы — улыбалась.
Толпа у избы молчала. Бабы, что еще утром шушукались и крестились при виде ведьмы, теперь смотрели на нее по-другому. Без страха. С изумлением.
Матвей вышел следом. В руках он держал ребенка — уже запеленутого в чистую холстину, смешно торчащую углом, как пирожок.
— Как назовешь? — спросила Прасковья.
— Иван, — сказал Матвей и вдруг улыбнулся — та самая улыбка, из сорок второго года, из леса, когда она сказала ему, что нога заживет. — Иван Матвеевич. Потому что если бы не ты — не было бы ни Ивана, ни Матвея.
Прасковья хотела что-то ответить, но не успела.
Со стороны оврага, от ее отшиба, послышался гул. Сначала далекий, похожий на раскат грома, потом ближе, громче.
Это ехала телега. А на телеге, вцепившись в вожжи побелевшими руками, сидел фельдшер Михалыч — проспавшийся, перепуганный насмерть, с трясущимися после запоя руками.
Он опоздал на двенадцать лет. И на целую жизнь.
Но Прасковья, глядя на эту телегу, мчавшуюся через все Лужки, вдруг поняла: она больше не прячется. Не потому, что мир стал безопаснее. А потому что ей больше незачем бежать от себя.
— Тихий омут, — сказала она негромко, ни к кому не обращаясь.
— Что? — переспросил Матвей.
— Село ваше. Тихий омут. А черти в нем водятся, — она усмехнулась и кивнула на себя. — Но теперь, видать, чертям тоже придется потесниться. Потому что ведьма возвращается в люди.
Поздравляю всех вас с первым мая!
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Дорогие мои, с Первым мая! 🌿
Пусть этот день принесёт вам лёгкость, весеннее тепло и тихую радость - ту самую, что живёт в простых вещах. Солнца за окном, мира на сердце и уюта в доме. Вы труженицы, красавицы и большие души - пусть сегодня будет повод улыбнуться и сказать себе: «Я всё делаю правильно, я молодец».
С праздником весны и труда, родные! Обнимаю крепко. 💛
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: