Устремлённые, глава 368
Марья лежала в позе, какую анатомия называет несовместимой с жизнью, но жизнь упрямо цеплялась за каждую фибру её существа. Руки были раскинуты неестественно широко, ноги поджаты по-заячьи. Она почти сливалась с одичавшими розами, плантация которых давно забыла, что такое секатор и человеческая забота.
Шипы вместо лавров – в радость
Марья казалась сломанной куклой, выброшенной за ненадобностью: вся какая-то несимметричная и перекошенная. Нежное личико её и спутанные кудри засыпало пылью, мятое платье лишилось доброй трети подола, отчего оголились её атласные, ладные, до невозможности родные ножки, каждая царапина на которых казалась Андрею личной обидой на мироздание. Пахло от неё грозой, прошедшей сквозь вакуум.
Андрей приземлился рядом и долго с жалостью смотрел на смысл своей жизни. Прилёг на засыпанную колючками землю, осторожно огладил плечи Марьи, ощупал рёбра, выясняя, не провалились ли внутрь, не проткнули ли лёгкие?
Тело её уже вернуло себе упругость и тепло, хотя кисти рук ещё были размягчёнными, почти желеобразными и текучими. Она дышала мелко, по-собачьи, с присвистом в трахее, однако лёгкие – он увидел это внутренним зрением – уже развернулись, как листья из почек, и заняли законное место под рёберной дугой. Клетки альвеолярного эпителия делились с бешеной скоростью, восстанавливая воздухообмен.
Он молился, то и дело смахивая слёзы, и, заключив Марью в кольцо своих рук, непрерывно вливал в неё свою жизненную силу.
Начал накрапывать мелкий и тёплый, какой-то виноватый дождик. Марья вздохнула и пошевелила пальцами левой ноги. А потом попыталась перевернуться, как жук, опрокинутый на панцирь.
Андрей подсунул руки ей под колени и спину, бережно приподнял, стараясь не сместить позвонки, и перенёс в спасительный комфорт «Кедров». Там, под прямыми лучами солнца, ломившимися в раскрытые окна, он разрезал её платье, местами прилипшее к телу и спёкшееся от высокой температуры. Смочил перекисью, и ткань отошла с шипением, обнажив розовые, воспалённые рубцы.
Поставил плетёный шезлонг под душ, уселся на него вместе с Марьей и, крепко держа её одной рукой, чтобы не сползла, другой вымыл жену от космической пыли, копоти, пятен непонятного происхождения, кристалликов, похожих на замёрзшие слёзы, и лепестков-шипов одичавших роз. Вода стекала с неё мутными ручьями и пахла горелым миндалём и озоном. Затем он отнёс любимую на кровать, обсушил, выпарив влагу горячими ладонями, и укрыл пледом.
Он был счастлив, как лопоухий щенок, впервые увидевший снег. Весь его организм пел и ликовал: эндорфины зашкаливали, серотонин разливался по сосудам сладкой волной, даже кишечная микрофлора, казалось, выделывала победное сальто.
Марья пришла в сознание на следующее утро. Расправилась, потянулась, отчего позвоночник жалобно хрустнул, и вскрикнула.
– Больно? – услышала она бас Андрея, рокочущий, как дальний гром.
– Да, больно! – ответила она плаксиво, со слезой в голосе. – Потому что ты, гад такой, спрятался в кусты и не подстраховал меня. Пальцем не пошевелил помочь.
Андрей счастливо засмеялся всем своим огромным существом и поцеловал её в щёку, пахнущую дождём и аптечной ромашкой.
– Нил запретил! – прогудел он. – А у тебя, мать, голосок изменился! – сообщил он ей в ухо, насквозь просвеченное солнцем. – Твой альт стал детским сопрано. Чистым, как родник.
– Так Нил, говоришь, запретил? А почему? – упрямо допытывалась она, щурясь от света.
– Сама знаешь, – Андрей пожал плечами, отчего кровать скрипнула. – Духовный мир решил, что Леви легче воспримет твою мягкую женско-материнскую энергетику. Нашу с Романовым он сочтёт вражеской и испепелит обоих на дальних подступах к себе, даже не разобравшись. И оказался прав. Ты легко растопила исполинское сердце, ледяное с момента сотворения мира. Леви теперь сияет во всех спектральных раскладах, от гамма до радиоволн, и осветляет близлежащие галактики на тысячи парсеков вокруг. И это сделала ты без нас. Расскажешь о вашем контакте? Помнишь хоть что-то?
Марья слабым движением руки почесала себе лоб – кожа зудела, слезая тонкими, как папиросная бумага, лоскутами. Мученически вздохнула. Ей хотелось ещё повредничать, поупрекать Андрея. Но доброта его уже затопила её от пяток до макушки. Она мечтательно воззрилась в потолок спальни, где плясали солнечные зайчики, и начала:
– Помню, но не всё. Отрывочно. Устроит?
– Устроит, – ответил он, целуя её руку, каждый палец отдельно, с каким-то средневековым благоговением.
– Сперва я закрыла глаза и увидела… зрак.
Свист и гик над бездной
– Глаз? – уточнил Андрей, не прекращая поглаживаний.
– Именно. Чётко. Как тебя. Он был фасеточный, с бесчисленными линзами, как у стрекозы-мутанта, и в то же время фокусировался исключительно на мне, микроскопической точке в мироздании, песчинке на краю вселенной. Мне стало инфрафизически жутко и в тоже время безумно интересно. Ты знаешь это чувство, когда пространство вокруг тебя то расширяется до максималки, но сжимается в точку, притом с бешеной скоростью. Мне аж дурно стало, и я сказала: "Хватит!". И прекратилось. Я улыбнулась и помахала зраку рукой. И тупо крикнула с такой силой, что эхо, наверное, до сих пор где-то бродит: “Я иду к тебе!” Представляешь? Для убедительности и храбрости ещё и ногой притопнула. Прямо по пустоте. Потому что меня уже что-то приподняло и понесло.
Она задумалась, вспоминая. Её глаза ушли внутрь.
– Марьюшка, – попросил Андрей проникновенно, – постарайся не упустить ни одной мелочи. – Каждая деталь – это ключ.
– Я почувствовала, что скольжу. Как будто у меня из подошв выдвинулись шарики, на которых я с гиком, свистом и воплем “У, родимые, берегись!” покатилась куда-то вверх-вниз- вбок-вперёд. Во все стороны разом. Как мяч, запущенный сумасшедшим. Потом решила, что я стала колобком, румяным и обалдевшим. Но позже осознала: я стремительно мчусь по гладкой поверхности, как по льду, то на ногах, то на пятой точке. И это было захватывающе весело! А ещё я вертелась юлой, меня подбрасывало, скидывало в ямы, сжимало в точку, разносило, как квашню. Словно мной кто-то забавлялся… Но беззлобно и неопасно… Как кот мышкой, которой не суждено умереть. И потом я чувствовала, что Нил мчится где-то параллельно мне и контролирует ситуацию.
Марья поёрзала на постели и уютно угнездилась. И больше не прерывала поток воспоминаний. Он лился сам, как река, прорвавшая плотину.
– Мои руки касались чего-то тугого и податливого, шелковистого. Я погружала их по локоть, по плечо, без сопротивления, как в тёплую воду, но без мокрости. Оно окутывало меня вроде полотнища. И щекотало подмышки. Когда ты брал меня с собой в иные миры, такого не было. Там всегда ощущалась граница, перепонка, порог, дверь. А здесь была сплошная, бесконечная, ласковая проницаемость.
Андрей улыбнулся и поцеловал ей руку прямо в голубую жилку.
– Я была как пьяная – на эйфории, на космическом кураже, в буйном, болезненном экстазе. То хихикала, то хохотала. Пела «Ой, мороз, мороз». Кричала, барабанила кулаками по полотнищу. А потом меня выбросило, как катапультой, как пробку из шампанского, на какую-то площадку серебристого цвета. Ещё будучи на подлёте, – Марья в изнеможении прикрыла глаза, – я заметила: площадка – правильный шестиугольник и похожа на матовое зеркало, в котором отражалась… моя улыбка до ушей. Да-да, капец, всё было так странно… Тогда я разбежалась, по инерции, потому что ноги уже не слушались, взлетела повыше и увидела тысячи и миллионы таких гексагонов. Поля стальных щитов. Ни одного скола, щербины, зазубрины. И каждый отразил мою улыбку… Жуть!
Марья открыла глаза. В них застыло до сих пор не утраченное изумление.
– Итак, – крикнула я в пространство, – я на месте! Поздравляю тебя и себя! Я соринка в твоём глазу, Леви. Мошка. Не вздумай тереть своё око! А то раздавишь меня!
И вот стою я на этом серебристом космодроме, упёрла руки в боки и горланю:
– Алё, Леви, я тут! Где хлеб-соль? Подай хоть какой-нибудь знак. А то торжественность момента пропадёт, и моя смелость тоже. Мне нужен хотя самый завалящий гром литавр! Ну хоть чихни. Икни. Моргни.
Я кричала во всю мощь своих лёгких. Мне так казалось. Но лёгкие уже свернулись в валики до лучших времён. Так что кричала я в безвоздушье мысленно, хотя рот автоматически разевала... Старалась изо всех сил:
– Леви, не будь букой! Давай знакомиться!
И вот где-то в глубине бесконечности что-то дрогнуло. То ли эхо, то ли Левиафан поперхнулся от неожиданности. Я его подбодрила:
– Так-то лучше. А то я уже начала сомневаться, ты есть ваще?
Явление и трансформация
И тут откуда-то, Андрюш, вернее из ниоткуда, из складки между мгновениями стал проступать лик. Словно сон в тумане. Как фотография в проявителе. Сначала брови. Тяжёлые, нависающие. Лоб – высокий, изборождённый морщинами глубже Марианской впадины. Волосы как седая пакля. Плечи, плащ. И затем сразу засияли глаза как множество звёзд одновременно. Я чуть не ослепла, даже сквозь закрытые веки. Он держал в руках дудку или флейту. Смотрел печально… В общем, я, ростом с его ресницу, растеряла весь свой апломб.
– Ну-ну, и дальше? – подтолкнул заворожённый Андрей.
– Я была не то что бы разочарована. Скорее, струхнула. Старец ассоциируются у меня с укоризной. Всё время кажется, что начнёт стыдить. Как тот дед, которого я увидела сразу после своего оживления на скамейке по улице Тихой... Но тут я промахнулась. Когда открыла глаза, лик поплыл. Сначала я подумала: у меня галлюники на почве перегрузок. Но нет. Леви менялся на глазах. И это было… тяжко. Не таял и не тёк. А как будто горы сворачивались – с гулом, болью, с неохотой. Брови его дрогнули. По ним прошла судорога. Морщины начали расползаться, как нитки мешковины. Лоб стал светлеть. Леви стиснул челюсти, губы побелели. Я слышала хруст, как при переломе костей. Спросила:
– Тебе больно?
Он искривился. И я поймала мысль: он сдаётся миллиардам лет своей привычной формы, своей окаменелой сути ради того, чтобы его лик стал более приятным мне. Волосы его начали темнеть от корней. Это напоминало пожар, когда старый лес выгорает дотла, а на его месте пробивается новый. Пряди падали на глаза, и Леви машинально сдувал их, как мальчишка. Я видела, как перекатываются его мышцы, перестраиваются. Это напоминало работу скульптора. Я не вытерпела и крикнула:
– Хватит! Не надо. И таким сойдёшь.
И он мне улыбнулся. Представляешь? Сообщил:
– Уже почти.
Последними изменились глаза. Они стали лучистыми. Передо мной стоял поэтического вида юноша двадцати лет, по земным меркам. Но в каждом его движении чувствовалась усталость. Он был прекрасен и страшен одновременно. Ужасный решил стать нежным... Я спросила: “Ты что, под меня подстроился?” И мне показалось, что он … застеснялся. Я услышала ответ-мысль:
– Ты же вестница. Негоже пугать.
Как не потерять себя в Левиафане
– Ну а ты? – ревниво спросил Андрей и сжал её руку. Марья ойкнула, но ладонь не выдернула, лишь погрозила свободной рукой.
– А что я? Сказала: “Ну и дурачочек. Я бы тебя и старенького полюбила. Я же всех люблю, но Бог у меня на первом месте!” Тогда он дунул в флейту, и полились звуки, от которых у меня по всему телу выросли крылышки и затрепетали. Я поднялась вверх, как струйка пара, и закружилась в танце, красивее которого в моей жизни ещё не было.. Это была волшба, Андрюш. Как первый снег и последний вздох. С тех пор я называю Левиафана Рыцарем светлой грусти.
– Почему грусти? – спросил Андрей, осторожно обнимая её за талию – там, где рёбра перестали напоминать клавиши расстроенного пианино.
– А потому, – ответила Марья, глядя куда-то очень далеко, за стену, за дом, за облака в небе, – что прекрасное и высокое всегда печально. Даже когда оно улыбается. Особенно когда улыбается.
– Марья, тебя не было на земле полтора года! – с надрывом простонал Андрей.
Она вытаращилась на него, как сова на фонарь.
– Полторашку лет?! – удивилась по-детски. – А мне почудилось, неделька прошла. От силы две.
– Мы тут все места себе не находили. У меня от стресса инсульт приключился, Зуши еле откачал. Романов запил, – ты ж его знаешь, он в горе деградирует и сам себя потом ненавидит. Но романята дружно его отговорили, когнитивную реконструкцию ему провели. Всё же что ты там так долго делала? – спросил он, заранее обмирая.
Он снова погладил её запястье – там, где под тонкой кожей бился пульс, частый, как у испуганной птицы.
– Мы общались.
Марья задумалась, подбирая слова, как рыболов сортирует приманку. – В смысле, больше рассказывала я, а он задавал вопросы. Сперва я обрисовала ему космогонию, богоцентричность мира, жизнь на нашей планете, золотое тысячелетие. Потом в подробностях описала свою биографию. Он слушал как зачарованный. У него, знаешь, временами волосы шевелились на голове… Я, Анрюш, очень много плакала. А ещё больше смеялась.
Она поелозила, устраиваясь удобнее в его объятиях, и продолжила:
– Пару раз пыталась даже погладить его руку. Он смотрел так странно…То ли растерянно, то ли потерянно. Впитывал информацию жадно. Он же мега-мега-мега мозг. Его нейросвязи плотнее, чем сингулярность в центре чёрной дыры. Он и сам рассказывал, но это всё равно что толковать об интегралах с годовалым карапузом. Он пытался перевести свою инфу на язык образов, старался, бедный, но я попросила его не мучиться. Сказала, что рано или поздно к нему на встречу прилетишь ты, Андрюша, вот с тобой эти темы прокатят…
Она замолчала. Андрей поцеловал её в макушку. Спросил ласково:
– Ну и как ты проповедовала? Какие нашла слова для косной материи?
– А такие. “Послушай, Рыцарь светлой грусти. Бог, когда затевал этот мир, сначала создал нашу планету и устроил так, чтобы она не свалилась. Вокруг для романтики подвесил светильники – рои бесчисленных звёзд. Целые системы прожекторов. Потом населил Землю живой мелочью, от бактерий до мамонтов. А когда натренировался, слепил нас, людей, по Своим лекалам. И в самую последнюю секунду, когда глина ещё не просохла, дунул в наши лица. Просто и по-родственному. И с того момента внутри каждого человека поселилась Его частица, волоконце Святого Духа со своим производным – зародышем души, прослойкой между духом и телом. Мы загоняли дух и душу в пятки и потому испытали много горя и боли. Но в итоге дух в нас восторжествовал. Мы стали о-боже-нными. Настала ваша очередь. Смотрю на вас и вижу: вам холодно, тошно, одиноко. И никто из вас не додумается глянуть чуть наискосок, где стол уже накрыт. Пирушка именно для вас – ого-го! И всё бесплатно. Любовь, счастье, радость, тепло, дружба, душевность, красота, веселье – даров хватит до скончания времён. Вы только нос поверните. Но вы скользите взглядом мимо… А Он ждёт. Терпеливо ждёт блудных сынов и заблудившихся овец. И всё же вспомяни моё слово: весь мир, Им сотворённый, до последней галактики и микрочастицы, когда-нибудь вернётся к Нему. Добровольно, с флейтами и барабанами. Так что, Леви, не задерживайся очень. Стань первым в очереди, а то обгонят.
– А он? – не удержался Андрей.
– Спросил: “Барабаны?” Я объяснила: “Метафора. Разберёшься”. И в итоге признался, что впервые за тринадцать миллиардов лет ему расхотелось сворачиваться в спираль, а потянуло прижаться к чьему-то тёплому боку.
Песня о подвиге розы
...По случаю благополучного возвращения государыни из первой межгалактической экспедиции Романов закатил пир горой.
Всё было как всегда. Но на сей раз с сильным привкусом чуда, которое только что вернулось домой в рваной юбке, со спутанными кудрями и фразой «всего неделька прошла».
«Погодка» сияла разноцветной иллюминацией: каждый фонарик казался пойманной в сачок звездой. Нарядная толпа романят и огнят, губернаторы и высший эшелон чиновничества с семьями явились в полном составе. За сорок поколений многие породнились с царскими родами, так что седьмая вода на киселе здесь была не пустым звуком: каждый пятый был кому-то троюродным праправнуком, а каждый десятый – собственным прадедом в реинкарнации.
Столы ломились от яств. Роботы сновали с тележками и подносами. Танцплощадкой стало всё пространство между деревьями, сиявшими живым светом. Концертная программа силами самих празднующих шла нон-стопом, что никого не удивляло: люди с детства великолепно пели, декламировали, музицировали и пластично отжигали на танцполе.
Марья устала улыбаться. Она сидела в окружении малышей, прилипших к ней, как репешки к юбке. Слушала их щебет и изредка отзывалась на реплики. Она прислушивалась к себе и ждала.
После третьей перемены блюд, когда гости уже досыта наелись, так что пришлось ослаблять пояса, наобнимались, наговорились, наигрались в “Ручеёк”, натанцевались, так что ноги гудели как ульи, а затем чинно расселись по своим местам в предвкушении чего-то из ряда вон, Марья поднялась.
И тут же сделалось так тихо, что стало слышно попискивание птах, углядевших первые лучи солнца из своих гнёзд на вершинах дубов.
В этой тишине Марья материализовала корзину с розами, этими шедеврами, ещё хранившими капельки ночной росы (или слёз – кто ж их разберёт?).
К ней подошла дочь Любушка с венком из роз на белокурой головке. Следом прибежали дочки Веселина, Марфа, Элька и Баженка с такими же венками и корзинками. Шествие прекрасных жриц розовой стихии ждало старта.
Заиграла нежная, дивная, сладостная мелодия с такими прелестными завитушками-мелизмами, что воздух задрожал, превращаясь в прозрачную, звонкую паутину.
И тут Марья запела – вкрадчиво, задумчиво, словно разговаривая сама с собой и что-то вспоминая – то ли сон, то ли явь, то ли тот самый танец струйкой пара над бездной. И медленно пошла по дорожкам между столами, а девочки двинулись за ней и стали кидать гостям цветы.
А Марья вещала о розах. Об их чудной и такой недолговечной красоте. О том, что жизнь нежных лепестков бывает короче взмаха крыла стрекозы.
Марья пела об их жертвенной готовности быть сорванными с болью, с хрустом стебля, чтобы стать чьей-то вспышкой радости. Продлить чью-то любовь, потому что любовь без роз, как и небо без звёзд, – это же нонсенс... Прожить миг ради мимолётного счастья людей – ценой своей жизни. Ценой того, что они никогда больше не увидят солнце, не напьются дождя и не расправят вновь тугие свои бутоны.
Пение было таким невыносимо, нечеловечески красивым, что у слушателей заболело в груди. Словно кто-то невидимый сдавил их сердца, как сжимают кулак, пытаясь удержать воду.
Марья пела и плакала. И зал обливался слёзами – мужчины не стеснялись, женщины не вытирались, дети замерли с открытыми ртами, забыв, как дышать.
Голос Марьи в четыре октавы, от грудного контральто до почти ультразвукового свиста поднимался всё выше и выше. Каждая нота казалась перекладиной лестницы, уходящей в небо.
И когда она достигла той запредельной высоты, где голос перестаёт быть звуком и становится чистым, нефильтрованным смыслом, случилось нечто. Неожиданное даже для сильнейшего мага Андрея Огнева, монарха-патриарха планеты.
Небо с треском разорвалось на мириады тёмно-синих лоскутков, словно кто-то гигантскими ножницами раскроил бархат мироздания, и упало куда-то за горизонт, освободив место... для лика.
Юноша. Бесконечно прекрасный и бесконечно древний, потому что глаза выдавали возраст, который не измерить ничем. Он сидел на невидимом троне, или парил, или стоял. И играл на флейте. И его глаза – с поволокой, с той самой сладкой, щемящей печалью, которую Марья назвала светлой грустью, смотрели прицельно – сквозь расстояния и время, сквозь розы и берёзы.
Они смотрели на Марью.
Через несколько минут, или через несколько тысячелетий, кто их там различит, – видение пропало. Небо медленно вернулось на место, как уставшая актриса, которая забыла текст, но решила доиграть спектакль. Лоскутки тёмно-синего бархата срослись, затянулись, и над поляной снова раскинулся привычный купол с утренними звёздами, стыдливо сгрудившимися на востоке.
Тишина наступила, как гром среди ясного неба… Марья обняла своих дочек. Все пятеро прижались к ней, как птенцы к материнскому крылу, и в этой тишине было слышно, как, растревоженные грандиозностью произошедшего, бьются их сердца. Сначала вразнобой, а потом синхронизируясь с маминым ритмом. Они притихали, вдыхая знакомый запах её платья – пыльцы неведомых цветов и озона.
– Кто это был, мамочка? – спросила Элька.
– Первый обоженный вне Земли, – ответила Марья. – И он уже одухотворяет остальную нашу астрономическую вселенную. Представь себе камешек, который всю жизнь лежал в вечной мерзлоте. Ни тепла, ни света, ни движения. И вдруг кто-то взял его в тёплую ладонь и прижал к своей груди. И камешек оттаял. А потом треснул. Больно и страшно, но из трещины ударил … свет, который спал внутри и ждал пробуждения. Так и Леви оттаял впервые за тринадцать с лишним миллиардов лет. И теперь он сам станет светильником и теплоносителем для остальных. Цепная реакция, слышала о такой?
– В школе проходили, – кивнула Элька.
– Один обоженный зажжёт другого, – встряла Веселина, президент всех академиков мира. – А тот по цепочке третьего. И так по всему универсуму, от галактики к галактике, необратимым горением. И никто уже не остынет, Элечка.
Элианна помолчала. Потом тихо, не глядя ни на кого, скороговоркой пробормотала:
– А он.. на меня… посмотрел. На секунду
Марья дружелюбно засмеялась:
– Да, милая. Леви уже начал и на нашей планете поджигать... хороших девчонышей... без спросу. То ли ещё будет. Теперь ты тоже в цепной реакции. Дыши.
И в этот момент толпа, внимательно слушавшая разговор мамы с дочками, разом зааплодировала. Отнюдь не вежливыми хлопками, а громом, салютом, катарсисом, взрывом благодарности. Люди кричали «браво!», свистели, плакали и смеялись одновременно.
Легендарный композитор Сева Арбенин, автор мелодии к песне, загадочный и одинокий, опустился на колено перед государыней и поцеловал ей руку так торжественно, как целуют край иконы. И сказал тихо, но так, что услышали все:
– Я жил ради этой песни.
А Романов, сияющий, как всегда, с иголочки одетый, хмельной, царственный до последней клетки, подойдя, громко, на всю “Погодку”, провозгласил:
– Ну вот, Маруня, поздравляю. Ещё одного несчастного заманила в сети и кинула в свою корзинку. Он же тоскует по тебе! Зовёт! Вселенскую скорбь тут развёл! Больше тебя с планеты не отпущу! Сиди дома, пироги стряпай! Никаких Левиафанов!
Монарх-патриарх защитил Марью:
– Святослав Владимирыч, всё идёт по плану. Леви встал на путь одухотворения, значит, должен пройти всю эмоциональную линейку, необходимую для возрождения духа и веры: и любовь, и боль, и тоску, и смирение, и надежду. И ревность, и восторг, и отчаяние. Все сорок оттенков сердечного спектра. А как без этого? Мы вот до сих пор барахтаемся в любовной непонятке и не можем вырваться.
И он замолчал, глядя на Марью.
А она прижимала к себе дочек и улыбалась сквозь слёзы. А в воздухе медленно кружили алые лепестки – посмертный дар роз, о которых она пела. И почему-то казалось, что они кружатся в такт невидимой флейте, звучащей за гранью слышимого.
Продолжение Глава 369
Оглавление для всей книги
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская