Устремлённые, 369 глава
День догорал незаметно, словно не желая хоть на миг отвлечь, нарушить, перетянуть на себя внимание этих двоих.
Слухачка
Андрей и Марья прощально сидели на берегу моря, вжавшись друг в друга, насколько это было возможно.
Волны мыли их босые ноги, но песок снова их грязнил. Соревнование двух природных естеств, текучего и сыпучего, всё длилось и длилось, но его не замечали.
Марью распирало. Ей надо было выговорить переполнявшие её чувства, иначе бы её просто разорвало.
Первые дни после возвращения на планету она жила совершенно невменяемой. Черепушка не вмещала того, что в неё залили. И только сейчас, мало-помалу, государыня начала приходить в себя.
Андрей заметил, как она изменилась. Нет, магом в кубе она не стала и не обрела силушку богатырскую. А просто сделалась до невозможности пугливой. Замирала на минуты, зависала на часы, никого и ничего не замечая, а затем от малейшего шороха так крупно вздрагивала, что и все кругом вздрагивали.
– Чуешь, Огнюшкин? – спросила, глядя куда-то сквозь волны.
Андрей прислушался. Ветер, чайки, шелест перекатывающейся гальки.
– Опиши, – попросил он.
– С самого возвращения слышу музыку небесных сфер. – Она прижала ладонь к уху, словно невидимую ракушку.
Он не торопил. Стал копать ямку в песке. Марья тут же принялась её засыпать. Андрей погладил её растрёпанные кудри, особенно раззолотившиеся в лучах закатного солнца. Поддел:
– Короче, ты стала слухачкой. Сплошным ухом-локатором.
– Понимаешь, Андрюша, сперва я думала, что это глюки, перегрузка, контузия. Но нет.
– Так что это?
– Для меня всё время играет исполинский оркестр. И не приглушённо. В этом водопаде звуков нет такта, конкретного лейтмотива, мелодии, привычных инструментов. Льётся чистая, нечеловечески прекрасная музыка.
– И что, мешает?
– Да нет.
– Тогда что не так?
– Привыкну... Но, знаешь, только теперь я поняла слова Лермонтова, что ему после пения ангела стали скучны песни земли… – вздохнула Марья. – Земные звучания нынче для меня потускнели и как через вату. Зато невыразимо приятен гул далёких квазаров.
– Да-а-а, Леви подарил тебе нечто большее, чем безопасный межгалактический контакт. Он подложил тебе большущую свинью! Теперь ты всё время с ним на прямом проводе. Настроил твою душу как камертон и, ты, дорогушечка, стала живым приёмником вселенской партитуры.
Марья бросила в море горсть песка, которая тотчас вернулась к ней изящной розовой ракушкой, прицельно упавшей ей в подол платья.
– Антоний забавляется, – усмехнулся Андрей. – Слушает нас, бедолага.
И тут Марья вскочила на ноги, отряхнулась и запела. Не словами, а длинными и округлыми, тягучими и нежными гласными, которые вибрировали в унисон с чем-то неизвестным. Ветер стих, водная гладь превратилась в золотое стекло. И понеслась куда-то витиеватая, древняя песнь. Это была жалоба на вечный стылый холод и робкая тоска по теплу в той безмерности, где сталкиваются нейтронные звёзды и кружатся протопланетные диски. Марья словно пыталась донести оттуда, откуда вернулась, знание о том, что мир не только прекрасен, но и музыкален, и что он жаждет обновления и не ведомой прежде душевной согретости.
– А как звучит Земля? – спросил Андрей.
– Гудит до-мажором. Не геологическими волнами, а таки настоящей нотой.
– А Луна?
– Отвечает ей терцией. Я теперь слышу голос каждого камня, каждой капли, кварка и лептона.
– А голос Бога слышишь? – спросил Андрей, не сводя с неё своих васильковых глаз.
– Не голос. А… то, как Он испускает токи, лучи, снопы любви. Светозвуки. Или звукосвет – не знаю, как точнее. От каждого импульса расходятся круги, и всё это поёт, звенит, переливается. Скрипки, флейты, горны, арфы, органы и ещё штук триста инструментов, у которых нет названий, звучат и переходят в вокалы один прекраснее другого. Каждый играет свою партию, но вместе они составляют одну литую гармонию мироздания.
– И что нам делать с этим твоим открывшимся даром, милая? Как его на практике применить? Начнёшь записывать музыку?
– Для этого есть специально обученные люди и их предводитель Сева Арбенин. Открою ему этот канал связи, а он передаст остальным композиторам. Пусть черпают там свои импровизации, симфонии, сонаты, хоралы и песнопения. Музыка, этот метафизический язык Бога, отныне и присно будет говорить с нами напрямую. И мистическим образом умещать в небольших произведениях грандиозную картину мира. Распахивать окошки в бесконечные панорамы, откидывать створки души и впускать громады беспощадно морозного космоса в вуалях галактик. Ты же понимаешь, Андрей, что всё не просто так.
– Ещё бы не понять. Тебе до зарезу нужно влюбить в космос всё наше земное население. Ведь ему скоро вылезать из тёплой купели, из тысячелетней зоны комфорта. А люди будут упираться. Им даже подумать страшно, что придётся незнамо куда тащиться и одухотворять какие-то там миры. Ты сама-то себя вспомни, с каким трудом, со скрипом и плачем, через не хочу и “боюсь-боюсь” отправилась к Леви.
Марья кивнула, улыбнулась, щёлкнула пальцами. И зазвучала чарующая мелодия.
Тему вёл саксофон. Ему вторили свирели, затем волна за волной стали накатывать скрипки. Донельзя красивый, щемящий зачин этот обдавал нежностью, как брызгами тёплого дождя. Мелодия вдруг магически перенесла Марью и Андрея в чьё-то хрустальное детство – к избушке, утопавшей в черёмухах.
И сразу же ударили колокола, прямо как в то самое пасхальное утро, когда мир замирает перед чудом.
Ангельский хор залил пространство. Чудилось: в столбе чистого воздуха задержалась дождевая пыль, отразив мириады крошечных радуг. Казалось, каждая клетка организма встала на цыпочки, чтобы умыться этой влагой, напиться ею впрок.
А затем рябью аккордов, похожих на толпы босоногих ребятишек, побежали переливы органа. Томные гитары принялись пощипывать струны души пальцами в шершавых рукавичках, виолончели – в атласных перчатках. Они торопились, перебивали друг друга и вещали о том, как в рыже-сиренево-розовых лучах рассветного солнца табуны прекрасных, свободных лошадей промчались по росистым лугам к водопою, где их уже ждали те самые босоногие детки для совместных игр.
Мелодия стихла. Марья и Андрей очнулись и крепко обнялись.
– К нам музыка с небес приходит и думами земными хороводит... – задумчиво произнёс Огнев и указательным пальцем смахнул слёзинку с Марьиной щеки. – Ты всё правильно делаешь, девочка моя. Именно музыкой, как пастушка дудочкой, ты поведёшь народ и усадишь в лодки, ладьи и пироги. И те заскользят по сверкающему океану сокровенности к причалам в иных мирах, где местные населения уже ждут не дождутся посланцев с благовестием об Отце Небесном.
Марья благодарна погладила Андрея по бороде, подёргала за усы и пробурчала:
– Блин, столько красивостей мы тут с тобой наболтали !
Он успокоил её:
– О красоте волей-неволей надо говорить поэтично и возвышенно, разве не так? Иначе это будет профанация. Ну вот скажешь ты: "Люди, это красиво!" Потом ещё сто раз: "Это очень красиво". И всё? А волшебство – оно ведь в НЮАНСАХ.
Кому какой достался паёк любви
Они искупались в тёплых водах нагретого за день моря. Полетали над акваторией, зеркально отразившей звёздное небо. И в этом зеркале мелькали две тени, которые отчаянно хотели стать одной, но так и не смогли. Потанцевали на обрывистом берегу, заросшем кудрявой травой, хотя движения их были прощальными: он наступал, она уклонялась, он ловил, она выворачивалась, пока оба не выдохлись.
Марья чувствовала себя тряпичной куклой, из которой вытрясли набивку – то сладкое счастье, которое уже заканчивалось.
Она уже перекипела, ведь Андрей был идеальным уловителем и преобразователем любого пара в светлую радость бытия. И на этот раз отлично справился: Марья смирилась, даже толком не накричав на него и не обвинив. Только разок устало, через силу упрекнула:
– Слушай, сибирский медведь, радуйся: я передумала злиться на тебя!
– За что злиться-то? – с улыбкой спросил он, хотя за бронёй его улыбки скрежетали шестерёнки.
– Всё за то же. Почто отдаёшь меня Романову?
Он усмехнулся. Знал ведь её как облупленную...
– Боишься, Марья Ивановна, что царюша не явится за тобой?
– Дурак! – ударила Марья кулаком по его бицепсу, а он поймал этот удар как последнюю ласку. – Да хоть бы не явился!
– Брось, ты ведь вся извелась, так ждёшь его. Ты же получишь удвоенный паёк любви, колдовочка.
Он вздохнул. Вздох получился глубже, чем хотелось бы, с хрипотцой, с какой-то надрывной нотой, которую Марья наверняка услышала бы, если бы не была поглощена своей обидой.
– Какой ты была неуверенной в себе девчонкой, такой и осталась… Перестань, Марья. Он же минуты считает до вашей встречи. Специально дразнишь его? Бередишь? Ножичком ковыряешь? Чтобы он стрессанул и что-нибудь отчебучил. Ну не надо, брусничка. Романов очень духовно вырос. Он и раньше относился к нам как к детишкам, а сейчас и вовсе в старца превратился. Любит он тебя. И ему больно от твоих бездумно брошенных словечек типа почто ему тебя отдаю. Бьёшь прямо по одному очень чувствительному месту.
Марья застыдилась и опустила голову. Кудряшки упали на лицо, как занавеска.
– Я ведь до сих пор боюсь Романова до рези в животе, – призналась она. – И если ты для меня стопроцентное безмятежье и блаженство, то с ним я цепенею от страха. А лимит смирения я уже поисчерпала.
Андрей молчал. Он знал этот её неистребимый животный страх перед тем, кто много раз её истязал и убивал. И ничего с этим ужасом, вшитым в подкорку, поделать было нельзя.
Он хотел и мог заслонить её от всех мужиков и бурь на свете. Но от одного мужика спрятать ну никак не мог. Стена железной воли Романова уже встала между Андреем и Марьей.
– Что ж, инструкцию царюше ты сейчас озвучила, – сказал Огнев как можно более беззаботно... И тут же воскликнул, махнув рукой направо. – А вот и он!
Из-за скального выступа вышел Святослав Владимирович собственной персоной. Марья ахнула, враз ослабела и села на траву. Ноги подломились, как у новорожденного оленёнка. Романов стремительно подошёл, молча взял её за руку, рывком поднял, кивнул Андрею по-военному и метнулся вместе с ней в “Берёзы”.
Андрей остался один. Вернулся к морю. Оно плескалось у его ног, вылизывая песок, на котором только что стояла Марья. Посмотрел на свою руку с бицепсом, по которому она шлёпнула. Потом опустился на корточки, набрал горсть песка и сжал его, мокрый, липкий, холодный и ненужный.
До утра пролистывал он в голове сладостные мгновения общения с ней: смаковал, фильтровал фразочки, эмоции, взгляды, чтобы потом, в долгие дни без неё вспоминать и упиваться ими, как наркоман, который припас дозу на чёрный день. И этот день наступил.
Звёзды в небе погасли, как ненужные свечи после праздника. Море посветлело, сменило окрас со старого серебра на глубокий ультрафиолет, потом на синеву, на бирюзу и наконец полыхнуло жидким золотом у самого горизонта.
А он всё так же сиротливо, безутешно стоял, не шевелясь и вжимаясь в этот рассвет, как в стерильную, холодную простыню. И держал в кулаке тот самый песок, который когда-то был Марьиным следом. С усмешкой сказал себе: “Это мой паёк любви... Самого востребованного в мире вещества”.
Волны сочувственно подползали, ластились к его ногам и откатывались, как робкие звери, не решаясь лизнуть. А море уже окончательно проснулось. Оно сверкало и дышало солёной свежестью, но Андрей не чувствовал ни запаха, ни цвета, только ощущал тупую тяжесть в груди, где ещё пару часов назад безраздельно царила Марья.
А Романов плотно накормил жену ранним горячим завтраком, насмешил скабрезными остротами, оплёл её лианами амурных признаний и хорошенько отлюбил на шёлковых простынях с ароматом то ли морского бриза, то ли цветущей акации, то ли пьянящих пачулей.
– Ну хотя бы не голодная, – хмыкнул Андрей Андреевич себе в усы. – Вот так, по-солдатски, рота, подъём, шагом марш и без сю-сю ты отобрал у меня, Свят, радость мою... Серпом по сердцу чикнул! А потом это сделаю я тебе. И так мы с тобой, два несчастных дурака, уже тысячу лет делим одну голубку... – бессвязно бормотал добряк и устало тёр кулаками лоб.
А потом переместился в «Кедры» и хлопнулся на боковую.
Продолжение Глава 370
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется
Наталия Дашевская