Богдуша

Они встретились спустя сорок лет ранним утром на краю пшеничного поля. Марья с лёту узнала Огнева и Романова. Они её – с обидной заминкой. И не мудрено: она вытянулась в длину, лицо потеряло цветение вечной юности, под глазами поселилась синева бесконечной усталости, а ещё от неё фонило сильными болями во всём изношенном организме. Все трое за годы пересобирались, модифицировались и штопались много-много раз. Но сейчас они оказались максимально приближены к самим себе. Родная планета встретила их большими переменами – Сашка без присмотра родителей накуролесил...

Утро или вечер? За окном было белёсо, как в поздних сумерках или перед рассветом. В углу спальни теплился ночник в виде оранжевой божьей коровки, которая отбрасывала на потолок тёплый кружок света. Марья перевернулась на бок, приподнялась, подпёрла щеку согнутой в локте рукой и приступила к любимому запретному занятию: стала рассматривать спящего Романова. Подобные минуты были редкими, драгоценными и напоминали мелкую кражу. В такие моменты она его не боялась. Начисто пропадало напряжение, в котором...

День догорал незаметно, словно не желая хоть на миг отвлечь, нарушить, перетянуть на себя внимание этих двоих. Андрей и Марья прощально сидели на берегу моря, вжавшись друг в друга, насколько это было возможно. Волны мыли их босые ноги, но песок снова их грязнил. Соревнование двух природных естеств, текучего и сыпучего, всё длилось и длилось, но его не замечали. Марью распирало. Ей надо было выговорить переполнявшие её чувства, иначе бы её просто разорвало. Первые дни после возвращения на планету она жила совершенно невменяемой...

Марья лежала в позе, какую анатомия называет несовместимой с жизнью, но жизнь упрямо цеплялась за каждую фибру её существа. Руки были раскинуты неестественно широко, ноги поджаты по-заячьи. Она почти сливалась с одичавшими розами, плантация которых давно забыла, что такое секатор и человеческая забота. Марья казалась сломанной куклой, выброшенной за ненадобностью: вся какая-то несимметричная и перекошенная. Нежное личико её и спутанные кудри засыпало пылью, мятое платье лишилось доброй трети подола,...

Марья ждала Нила. Он должен был явиться с минуты на минуту... или завтра-послезавтра – согласно окошку в сверхплотном ангельском расписании. А пока ей оставалось только бродить по комнатам, касаться кончиками пальцев картин и безделушек, кружиться у зеркал, напевать что-то витиеватое и вдыхать родные ароматы, лившиеся из сада и щедро сдобренные цветочной пыльцой. Ей было страшно. Одиноко. У неё подкашивались ноги, тошнило под коленками. Ей остро хотелось хоть чем-то заглушить печаль, отогнать тоску, отвлечься красивой движухой: станцевать, пошуметь, полетать...

В апреле зарядили такие ливни, словно небо решило выстирать само себя до сияния. Дождевые струи вперемешку с градом остервенело барабанили по окнам. Ураганный ветер гнул и закручивал берёзы в штопор. А наводнения превратили московские набережные в подобие Венеции, только без гондольеров. Министерство климата растерялось: оно давно не вмешивалось в погодные дела, позволяя планете самой регулировать круговорот воды в природе. И теперь зачесало затылок, бормоча что-то об аномальных осадках. И тут до Марьи дошло: это планета прощается с ней слезами, катящимися градом по земной физиономии...

Лейла стояла возле зеркала – огромного, в три её роста, в золочёном багете, привезённом, видимо, из самого Версаля на трёх подводах. То и дело трогала антрацитовые свои локоны и мочки ушей, оттянутые серьгами-гирьками. Вертелась, скашивала миндалевидные свои глаза и от усердия показывала язык. Со стороны это действо напоминало примерку в театре с восточной красавицей-примой. Они не виделись целую вечность со времени последнего Рождественского бала у Романовых, который был сто лет назад. И, конечно, смертельно друг по дружке соскучились...

Дни текли за днями, один краше другого. Романов уже и не помнил, когда в последний раз ему жилось так полнокровно. Марья была рядом, солнце припекало, трава колыхалась, и даже опора под ними из уважения не скрипела. Они сидели на толстой сучковатой жердине между двумя столбиками – последними, уцелевшими от древнего плетня. Когда-то здесь была деревенская площадь, обнесённая декоративным ограждением. Она давно заросла мелколесьем, крапивой по пояс и чертополохом ростом с доброго молодца. Марья отколупывала...

Постепенно они стали встречаться только втроём. Им надо было привыкнуть к этому формату. Романов начал традицию в приказном порядке, властно, как умел только он, словно подписал указ. Марья и Андрей нехотя подчинились: поломались для вида, побурчали для приличия, а затем приняли как должное. И, о чудо! – даже полюбили такой расклад. Обычно тусовались они в романовских угодьях. Чаще в «Берёзах». Реже в «Погодке», ради чего царь на день закрывал громадный свой туркомплекс. А для разнообразия мотались по резиденциям, разбросанным по миру...

Они впервые в жизни обнялись втроём, оба правителя и государыня. Сначала неловко, коряво. Мужчины старались касаться только женщины, стесняясь того, что человеческое в них вышло на первый план, отодвинув маскулинность. А потом – прильнули смелее, тройным узлом, который уже не развязать, не разрубить, не забыть. И враз исчезли все укоры, обиды, ревности... Остались только они трое на краю мира. Романов, Огнев и Марья вдруг до боли в груди, до сухого горла почувствовали свою иноприродность и первопроходность...

...В тот летний вечер все кинотеатры мира ломились от зрителей. И под крышами, и под открытым небом яблоку негде упасть. Громадные трёхмерные экраны перламутрово мерцали в полутьме залов и площадей. Принаряженная публика, кто в креслах, кто на лужайках, кто свесив ноги с парапетов, перешёптывалась в ожидании чудодейства. И вдруг из глубины мониторов выплыла… капля. Прелестный живой кувырок-кубарёк с ложноножками, как у амёбы, с блестящими глазками, в которых плескалось сразу всё: море, озеро, лужа и утренняя роса...

Устремлённые, глава 359 Две недели пролетели как два дня. Марья не могла налюбоваться на Андрея, словно с глаз упали заслонки. Не раз и не два у неё вырывалось: “Какой же ты красивенький у меня, чертяка”. Он усмехался углом губ, и синие глаза его затуманивались. Он знал эту её манеру задабривать и комплиментничать, чтобы смягчить какой-нибудь удар. Но промахнулся со своими подозрениями: подвоха не случилось. В последний вечер они, нагулявшись по лесу, присели на любимое поваленное дерево у реки и переплелись руками и ногами...