Друзья! Организаторы конкурса наконец-то милостиво кивнули и сказали: -- Можно!
С радостью публикую для вас свое произведение, которое получилось за семь дней непрерывной работы.
назад Глава 5 вперед
-- Интересно, какой у острова сегодня на меня план? – потянувшись зевнул Дмитрий. – Любава, у вас Змей Горыныч случайно не водится? А то, после паука, мне в самый раз.
-- Горыныч есть, как не быть, -- печально улыбнулась Любава. – Токмо он добрый. Зачем с ним биться?
-- Во дела! Змей и добрый. А в сказках он всегда чудовище.
-- А ты еще не понял, что сказка сказке рознь, балбес недоумный?
-- Чего ругаешься? Понял я все. Завтракать будем?
-- А давай! Бери свою ложку.
-- Каша-малаша, бабкина подсказка, явись.
Дмитрий забарабанил ложкой по камню. Из нее выскочила банка смородинового варенья, а следом, поднатужившись, пролезла сковорода с горкой румяных, кружевных блинов.
-- Ничего себе, бабка расщедрилась. Вскуснотища-то какая. Ай, спасибо, бабушка, ну, угодила.
-- А вот это правильно, -- назидательно сказала Любава. – За любое добро благодарить надо. Хоть человека, хоть дерево, хоть даже пичужку малую.
-- Любавушка, зорька ты моя ясная! Ну, не включай ты сварливую жену. Про благодарность я уяснил – это остров на раз объясняет.
-- Вот и ладно!
Так, с разговорами, они побрели дальше. Лес стал редеть и светлеть, вновь поменялись деревья и пахло уже не папоротником, а луговыми травами, сеном, брусчатой дорогой.
— Любава, — спросил Димон, пиная шишку. — А долго нам ещё?
— А ты торопишься, добрый молодец?
— Не знаю. — Он пожал плечами. — Вроде и не тороплюсь. А вроде... сердце чует что-то.
— Чует, — тихо молвила она. — Прав ты, сокол ясный.
Димон покосился на неё.
— Сокол? Я? Ты чего, Любава? Я ж в сарафане только что ходил. Какой из меня сокол?
— А ты не гляди, кто во что обряжен. Ты сердцем зри! Вот поблазь – я не в сарафан наряжена, как девица, а с кудрями распущенными и в нарядах заморских.
Любава остановилась, подбоченилась, манерно отставила пальчик и гнусаво протянула, подражая невесть кому: - Инэрэс-с-сно.
Потом она посерьёзнела и сменила тон: -- И что, я иной от этого стану?
-- Да нет, наверное, -- растерялся Дмитрий. – А на меня когда смотришь, кого ты видишь?
— А сам не знаешь? — улыбнулась девушка. — Витязь ты русский, с Богом в сердце. Токмо ещё неопытный.
Он хмыкнул: -- Витязь… Скажешь тоже. Скажи еще, князь.
Машинально погладил крест, под рубахой, сам того не заметив.
Лес шумел, что-то нашептывая. Птицы перекликались — весело, будто играли в горелки. Димон сорвал травинку, пожевал: — Слушай, а у вас тут всё всегда так... волшебно?
— А ты как мыслил? Мы ж в сказке, на острове Буяне. Здесь каждый листок — с секретом. И каждая травинка — с заговором.
— А ты? Ты тоже с секретом?
— Я? Может, и я.
Он протянул руку Любаве — помочь переступить через упавшую берёзу. Она взяла. Задержала ладонь в его на миг дольше, чем надо.
— Спасибо.
— Не за что.
Тропинка вывела на поляну. Посреди, на пеньке сидел серый ушастый Заяц, подкручивая лапой ус.
-- Здрас-ствуйте, люди добрые! – поприветствовал серый, отчаянно шепелявя и присвистывая.
— О! Говорящий заяц. А я думал, Кузька наврал.
— Не наврал, — скрипуче молвил заяц. — Зачем ему врать? Я заяц учёный. Я дис-сертацию напис-сал.
— Это про что же?
— Про то, почто волки меня не ядут. Потому что я умён. А умных не ядут. — он пошевелил усами. — Ты, с-смотрю, тоже умнее с-стал. Не такой балбес-с, как в начале пути.
— Ос-спади, еще один —Димон закатил глаза. – У вас тут что, наружка за мной приставлена?
— А в том нужды нет. Кому надо – вс-се про тебя ведают. Я тебя три дни наблюдаю. Как с бабкой, говорил, как Кузьку, сам в убогом здравии, с-спасал, как родителям каялся, как паука валил. Всё правильно. Молодец.
— А чего тогда таился? Вышел бы, да помог.
Заяц обиделся.
— Моё дело — с-сидеть и умничать. А помогать — ваше, человечье. К тому же, я заяц. Мне положено боятьс-ся.
-- Слу-ушай, Заяц, - сообразил Дмитрий. – А ты часом не голодный? Может мы покормим тебя, да сами перекусим.
-- А что у вас ес-сть? – оживился Заяц.
-- Сейчас глянем. Каша-малаша, бабкина подсказка, явись, - ложка звонко застучала по пню и из нее посыпались сухие овсяные хлопья.
-- Это что ж такое? – подозрительно сморщился Заяц.
-- Хлопья. Их с молоком вкусно. А так – разве что пожевать.
Заяц осторожно зачерпнул лапой пригоршню хлопьев, сунул за щеку и немного помусолил: -- Как опилки жуешь, но вроде ничего – с-сытно.
— Не вредничай, — ласково потрепала его по ушам Любава. — Ты умный. А умные не попусту не болтают.
— И то правда, — согласился заяц. — С-слушай меня, добрый молодец. Не Димон ты более, а Дмитрий. С-сие значит «земле посвященный» С-сила в тебе великая. А с-смысл твой — в доброте и мудрости. Не в оружии, не в с-сноровке ногами махать, а в доброте. Запомни это. Ты скоро воротишьс-ся. Забудешь нас всех. Но с-суть останется, в душе с-схоронится. И когда трудно будет, ты вс-спомнишь и пос-ступишь правильно. Понял ли меня?
— Откуда знаешь?
— Я учёный заяц. Я всё знаю. — он спрыгнул с пенька. — А теперь с-ступайте. Напрямки вам, через тот перелесок. Прощевайте на этом.
И пропал в кустах. Только уши мелькнули.
Дмитрий проводил его взглядом: — Прикольный заяц.
— Вельми умный, — кивнула Любава. — Бабушка его уважает.
Дмитрий засмеялся было, но поперхнулся и задумчиво спросил:
— Любава... А что он там про расставание бормотал?
Она отвела глаза и печально вздохнула: -- Ты сам знаешь…
-- И когда?
-- Сегодня, -- синие глаза наполнились слезами. -- Пойдём. Уже близко.
* * *
Лес расступился и открылось бескрайнее поле травы. Высоченная – выше человеческого роста, с красными отблесками на кончиках, трава медленно покачивалась и тихонько шумела, как речная вода.
Над травой высился крутой мост: видно, что очень старый, с местами проломленными перилами.
На потертых ступеньках, ведущих на мост, сидел бородатый мужик в расшитой черными волнистыми линиями холщовой косоворотке, с веслом в руках.
-- Это что ж такое?
— Калинов мост, — тихо ответила Любава. — Граница между мирами.
-- А трава почему?
-- Это сложно объяснить… Плакун-трава - она сотрет тебе память, и ты забудешь нас. Как забывают сон поутру. Но она же сбережет тебя от зла – от силы нечистой, от людей лихих.
Мужик поднялся со своего места, поднял стоящую у ног глиняную чашу и молча протянул Дмитрию.
-- Да-да, - забормотал тот. – Сейчас! Дай мне пару минут.
Лодочник кивнул, отошел в сторону и начал ковырять землю своим веслом.
— Любава, — сказал Дмитрий. — Я не хочу тебя забывать.
— А ты не забудешь. Вернее, забудешь, да не вовсе. — Она достала из-за пазухи перо. — Вот, третий дар моей бабушки. Ты выронил, а я сберегла. Храни его. А как писать им станешь, что-то да вспомнишь
— Любушка, а ты уверена?
— Я внучка бабы Яги. Мы, хранительницы, многое ведаем.
-- А что я вспомню?
— Самое главное. Кто ты есть. Зачем живёшь. И.. и меня, когда мы встретимся... Когда-нибудь.
— А как я узнаю тебя?
— По глазам. И по паролю. Ты скажешь: «Каша-малаша». А я отвечу: «Бабкина подсказка». И ты всё поймёшь.
— Дурацкий пароль.
— Зато запомнится.
Он нагнулся и поднял чашу.
Посмотрел в её темную глубину, на своё усталое, заросшее отражение. Сделал несколько шагов к мосту и обернулся: — Любава... А ты? Ты меня помнить будешь?
— Всегда, — она протянула руку и пошевелила пальцами, будто касаясь его щеки. — Всегда. Каша-малаша…
-- Бабкина подсказка – шепнул он и поднес чашу к губам.