Друзья! Организаторы конкурса наконец-то милостиво кивнули и сказали: -- Можно!
С радостью публикую для вас свое произведение, которое получилось за семь дней непрерывной работы.
назад Глава 6 вперед
В избушке на курьих ногах было тепло и тесно. Печь в углу пыхтела, отдуваясь -- из неё тянуло пирогами и хлебом. На полках поблёскивали пузырьки и склянки, а на потолочной перекладине топорщились связки пучков сушёной мяты, зверобоя и медвежьей ягоды. Над печным шестком, сам по себе, крутился вертел не то с курицей, не то с тетеревом — не разобрать.
Баба Яга притулилась на лавке, удобно пристроив на малый сундук костяную ногу. Сегодня она была принаряжена в тёмный сарафан, расшитый серебряными нитями символами солнца, луны и звёздами. В ушах мерно звякали медные серьги, а на морщинистой шее перекатывались бусы из волчьих зубов. Она сидела, уставившись в тонкое, фарфоровое блюдечко с витыми краем. По блюдечку катилось яблочко — наливное, золотистое, с румяным боком. Глаза старой ведьмы то тускнели, то вспыхивали, как два болотных огонька.
— Ну! Очухался наконец-то, горемыка. Сидит, глазами хлопает.
Рядом, за столом, вертелся Кузька. В одной руке — миска с овсяными хлопьями, залитыми парным молоком, в другой — черная от времени ложка. Домовенок хлюпал, чавкал, вытирал рот рукавом и без того засаленной рубахи.
— А чё он сидит, баушка? Чё не идёт, куда глаза глядят?
— А ты помолчи, пострел, — огрызнулась Яга. — Ешь давай, не подавись. Неча на чужую судьбу указывать, покуда свою овсянку одолеть не можешь.
— Я ем, — обиделся Кузьма. — Така овсянка знатная, с медком. А он, можа, заблудился. Забыл всё, сирота казанская.
— Небось не заблудится. Тропинка его выведет. Вопрос — куда. И что он там, в сердце своём, отыщет. Пустое там али полное.
У окна, в дубовом кресле с резной спинкой, устроился Заяц. Кресло было ему велико, и Заяц в нём утонул, только уши торчали. На нос он водрузил очки в железной оправе, на цепочке, чтобы не потерять. На колени пристроил толстую книгу, в кожаном переплёте, с медными застёжками.
Умник водил лапой по строчкам, шевелил губами, иногда останавливался и задумчиво стучал когтем по странице.
— Не мешайте! – возмутился он. -- Я читаю. «Энциклопедию лесных наук. Том третий. О тварях ползучих и летучих, о травах целебных и ядовитых, о камнях самоцветных и простых».
— А ты не читай, — буркнула Баба Яга. — Ты смотри. На гостя нашего, на Дмитрия. Тоже мне, учёный выискался.
Заяц поправил очки: — Я и смотрю. У меня глаза умные. Они могут два дела делать одновременно: читать и смотреть.
— Ох, — вздохнула Баба Яга. — Горе с вами, грамотеями. Одни слова, а толку — кот наплакал.
Дверь скрипнула протяжно и жалобно. Тихо вошла бледная Любава с заплаканными глазами. Длинная коса расплелась и волосы золотистым плащом рассыпались по плечам.
— Ну как он, бабушка?
— А никак! Сидит дурак дураком, башкой трясёт. Очухаться не может, в себя приди. Память опять напрочь отшибло.
— Бабушка, ну зачем ты так? Он же хороший. Он же... спас меня, и Кузьку, и лес. И паука того заморского одолел.
— Хороший-то хороший, — кряхтя, ответила старуха. — Да ровно до того времени, покуда мы его вели. Мы его, почитай, за ручку водили, мы ему дорожку казали, подсказки давали, за ним в блюдечко глядели. А теперь — сам. Без нас.
— Ну и что?
— А то, — Баба Яга ткнула кривым пальцем в блюдечко, яблочко подпрыгнуло и покатилось быстрее. — Он теперь сам должен разобраться, где добро, а где зло. Осталось ли в его сердце что-то, что он здесь нашёл. Или он пустой, аки колодец без воды. И тогда... все наши труды — за зря. И он, сокол твой — прахом обернется.
Любава до боли закусила губу и сжала кулачки: — Он справится. Я знаю!
— Поглядим, — поморщилась старуха. — Поглядим, лебедушка ты моя.
* * *
Дмитрий смотрел на траву. Трава, мягкая и ярко - зелёная, уставилась на него синими глазами - незабудками. От потряс головой и перевел взгляд на небо — небо, как небо, высокое, светлое, с редкими облаками. В голове пусто. Будто кто-то взял и вытряхнул всё содержимое, как мешок с крупой. Остался только бесполезный, пустой череп.
— Где я? — спросил он вслух.
Никто не ответил. Только ветер шевельнул траву и где-то вдали крикнула птица.
Он поднялся. Тело слушалось, память — нет. Он помнил, что его зовут Дмитрий, что он военный. Был удар по голове, потом, вроде, контузия. А дальше... Только иногда, вспышками, чьи-то синие глаза. И голос: «Каша-малаша». И тут же всплыл ответ: «Бабкина подсказка». Что это? Похоже на пароль и отзыв. Чушь какая-то!
— Ладно! Разберёмся по ходу дела.
У ног выжидательно замерла узкая, песчаная, усыпанная сосновыми иголками и прошлогодними шишками, тропинка. Дмитрий пошел вперед, не вполне понимая, куда и зачем. Ноги повели сами. Тропинка вилась и петляла, но это, почему-то, не вызывало раздражения.
Часа через три он дошел до двух высоких скал с заваленным камнепадом проходом.
Правая скала, серая, заросшая лишайником, напоминала спящего медведя. Левая — чёрная, блестящая, будто её отполировали века.
— Умный в гору не пойдет, -- пробормотал путник. – Умный гору обойдет. Лишь туристы – дураки, тащат в гору рюкзаки.
Он взял направо – тропинка обвела его по кругу и вернула на то же место. Попробовал слева — то же самое. Тропинка упрямо возвращала его к завалу, будто настойчиво указывала: «Здесь и только здесь».
— Ну и чёрт с вами! Разбирайте завалы, товарищ капитан.
Начал раскидывать камни. Сначала распинал ногами мелкие, потом пошли крупнее — те, что приходилось выволакивать двумя руками. На лбу выступил пот и стало тяжело дышать.
Когда дело было уже почти закончено и в проход вполне можно было протиснуться боком, он заметил на левой, черной скале, гнездо: огромное, сплетённое из толстых веток, обрывков ткани, травы и еще чего-то, больше всего похожего на светлые длинные волосы. Оно опасно висело на самом краю, угрожая вот-вот свалиться на голову путнику. Внутри поблескивало что-то темное, с золотыми прожилками.
— Не полезу! – сказал Дмитрий и попытался шагнуть в проход. Но ноги не пошли. -- Вы угораете, что ли? Как я туда вскарабкаюсь без снаряги? Я вам кто – обезьяна?
Гнездо пошевелилось и ещё немного сползло вниз. Сердце под ребрами ухнуло и болезненно сжалось.
— Да чтоб тебя! Ладно, попробую.
Дмитрий полез -- карабкался по выступам, цеплялся за корни сосен, матерился сквозь зубы, пару раз срывался и снова лез. Ногти содрал в кровь, а один палец, кажется вывихнул. Добравшись до вершины, подполз на животе к краю и осторожно заглянул внутрь. В гнезде лежало здоровенное яйцо, размером с хороший арбуз. Сквозь темную скорлупу мягко светились золотистые прожилки и яйцо мерно пульсировало – как живое сердце.
— Ишь ты, красота какая! Интересно, чьё ты? Судя по размерам, твоя мама какой-нибудь динозавр. Ща прилетит и наваляет мне.
Он попробовал приподнять гнездо – оно оказалось неподъёмным. Попробовал подлезть под него и поднять на спине, но край скалы посыпался под ногами и Дмитрий, вместе с гнездом, чуть не улетел в пропасть.
— Да ёлки-палки, мать вашу!
Он вцепился в край обеими руками и начал, раскачивая, тянуть. Раз, еще раз, еще! Ни с места. Гнездо было тяжёлым, будто каменным.
Когда, в очередной раз, перехватывал руки, из кармана выпало перо. Самое обычное, белое, с серым стержнем. «Интересно, откуда оно у меня?» -- мимоходом подумал он.
Перо мягко спланировало на землю, вспыхнуло белым слепящим светом и обернулось двумя большими белыми крыльями, как у лебедя. Крылья взметнулись, подняли ветер, сами собой прилепились к гнезду и начали отчаянно махать.
Дмитрий поднажал. Гнездо дрогнуло и поползло вверх.
* * *
В избушке все замерли над блюдечком.
— Давай, миленький, — шептала Любава. — Давай, сокол мой ясный. Ещё чуть-чуть.
— Тащи, тащи, — орал Кузька. — Не упусти, родимый!
— Не урони, — кряхтела Яга. — Не урони, ради всех святых. То не просто гнездо — это сердце Буяна.
— По моим расчётам, — начал Заяц, поправив очки, — вероятность успеха составляет шестьдесят семь процентов. Если он не сорвётся. Если крылья выдержат. И если…
— Заткнись, — хором сказали все.
Заяц заткнулся. И снова уставился в блюдечко.
* * *
Тяжело дыша Дмитрий упал на верхней площадке скалы, рядом с гнездом.
— Всё! Дотащил.
Сел, отряхнулся и поправил упавшее на бок яйцо. Заботливо вдавил его поглубже, в мягкую подстилку их мха и перьев. Но, как только отпустил руки — яйцо наклонилось и упало опять.
— Эй! Ты чего?
Осторожно, бережно, как ребёнка, поставил. Отпустил — упало.
— Да что ж такое?
Он повертел яйцо и так, и сяк. Проверил подстилку – ровная, без дыр и камушков. А яйцо всё равно валилось.
— Слушай, — сказал он. — У тебя же, наверное, мама есть?
Яйцо запульсировало.
— Ну, мама! Которая тебя согревает. Которая тебя высиживает. Которая тебя на крыло поставит, когда время придёт.
Пульс участился.
— И где мамку твою носит? За добычей улетела? Или её... не стало?
Он помолчал. Погладил яйцо пальцами.
— Пока мамки нет, я тебя погрею. Чтоб ты не замёрз, не погиб, чтоб не обидел тебя никто.
Дмитрий устроился поудобнее, скрестив ноги по-турецки. Осторожно взял яйцо обеими руками, поставил между колен, чтобы не упало.
— Ну, давай, поговорим.
Он начал поглаживать яйцо ладонями, как голову ребенка:
— Пусть у тебя всё будет хорошо.
Пусть ты вылупишься — здоровый, крепкий, сильный и скорлупа треснет легко, без боли.
Пусть первый свет, который ты увидишь, будет добрым.
Пусть первая трава, на которую ты ступишь, будет мягкой.
Пусть первый ветер, который подхватит тебя, будет тёплым.
Он погладил яйцо ещё раз.
Руки двигались сами, будто знали, что делать:
— Пусть мамка твоя найдётся, если она жива.
А если нет — пусть лес станет тебе мамкой, и небо, и эта скала, и я, если ещё здесь буду.
Пусть ты никогда не знаешь голода, никогда не знаешь холода, никогда не знаешь страха.
Дмитрий наклонился и осторожно коснулся губами верхушки яйца – поцеловал, как ребёнка.
— Пусть у тебя будут друзья.
Пусть у тебя будет семья.
И как бы высоко ты не летал, но всегда находил дорогу домой.
Пусть имя твоё будет добрым.
Пусть след твой будет лёгким.
Пусть сердце твоё будет смелым.
Он замолчал. Поводил пальцами по золотым прожилкам, и они засветились ярче ему в ответ.
— Вот и всё! Не знаю я заговоров и здешних молитв. Только так, от сердца.
Дмитрий лёг прямо в гнездо, свернулся калачиком вокруг яйца, обхватил его руками и прижался щекой: — Ничего, маленький, ничего. Я здесь, я тебя не брошу. Знаешь, я тоже... без родителей рос. Они ушли… не по своей воле. А я злился, думал, бросили. А они не бросали - их убили.
Яйцо задрожало.
— А теперь я всё понял, и обиды отпустил. Их простил, и себя простил. Ты пока беззащитный, маленький. Я побуду с тобой. Спи, согревайся, расти. А когда вылупишься — лети. Я тебя отпущу. Я никого не держу. Я просто... я просто рядом, пока надо.
Дмитрий засыпал под собственное бормотание, а яйцо сияло все ярче. Золотой свет лился во все стороны — на скалы, на лес, на небо. На сухих ветках распустились листья. В пропасти, где зияла тьма, зажглись огоньками тысячи маленьких светлячков.
Тёплые волны накатывали, убаюкивали, уносили прочь. Он не помнил, что было: не помнил леса, реки, Любаву. Он уже забыл про яйцо и то, что ему шептал. Но где-то глубоко, в самом сердце, пульсировало что-то тёплое, как надежда, как жизнь.
— Спи, — сказал кто-то рядом. — Спи, Дмитрий. Ты всё сделал правильно. Ты вырос. Ты теперь -- Воевода.
Он улыбнулся во сне.
* * *
Баба Яга заботливо накрыла блюдечко кружевной салфеткой.
— Вот и все! Вернулся.
— Домой? — спросила Любава, вытирая слёзы.
— Домой. В свою жизнь. В свою явь.
— А мы? Мы его ещё увидим?
Баба Яга погладила внучку по голове, по русой косе, по непослушным кудряшкам у висков.
— Увидишь. Когда придёт время. Сейчас еще рано - он теперь Дмитрий Воевода. Забот у него будет много. А вот придет время и разглядит – по глазам, по чистому сердцу.
— И по паролю? — улыбнулась Любава сквозь слёзы.
— И по паролю тоже, — усмехнулась Баба Яга.
Заяц закрыл книгу. Застегнул застёжки. Снял очки, протёр их, спрятал в карман жилетки: — Хорошая сказка получилась, поучительная.
Кузьма доел овсянку, поставил миску на стол и вытер рот рукавом: — А он... он теперь нас совсем не помнит?
— Головой не помнит, — ответила Яга. — И не надо. Главное — что сердце помнит. А сердце — оно мудрее.
Филин на крыше ухнул один раз, протяжно, прощально.