Финансовый абьюз придумали не психологи в двухтысячных. Его подробно описали Островский, Достоевский и компания ещё полтора века назад. Просто тогда это называлось красивым словом «судьба».
Я перечитывала этим летом подряд три вещи: «Бесприданницу», «Преступление и наказание» и «Идиота». И между делом думала одно и то же: девочки, да это же учебник по тому, как женщину превращают в ходячий кошелёк чужих решений. Только учебник художественный, и героини в нём не выживают.
Что происходит с финансами на самом деле: один человек использует деньги, чтобы управлять другим. Лишает доступа к своим средствам, заставляет отчитываться за каждую копейку, диктует, на что тратить и с кем встречаться.
В XIX веке это называлось «нормальная жизнь приличной барышни». Ты зависишь от отца, потом от мужа, своих денег у тебя нет по закону, работать нельзя по приличиям. Идеальная теплица для абьюза. И классики это видели. Просто не называли своими именами.
Начну с самой очевидной — с Ларисы Огудаловой. «Бесприданница» самый честный текст про торг женщиной в русской литературе. Мать Ларисы, Харита Игнатьевна, ведёт дом как антикварный салон: чай гостям, романс дочери, намёки на приданое, которого нет. Женихи ходят толпой, смотрят, прицениваются. Моя внутренняя свекровь негодует: эта женщина торгует ребёнком в открытую, и никому в пьесе это не кажется дикостью.
Паратов «наиграется» и исчезнет. Кнуров предложит купить содержание на год с бриллиантами. Вожеватов разыграет Ларису в орлянку. Карандышев возьмёт «со скидкой», чтобы потом всю жизнь попрекать.
И вот тут самое важное. Лариса в этой системе не субъект. Она актив. Её красота, голос, манеры: всё это товар, за который мать пытается выручить максимум. А когда актив падает в цене (побег с Паратовым сорвался), его просто списывают. Островский, кстати, не даёт ей никакого выхода. Ни наследства, ни тётки в деревне, ни работы. Пуля в финале не трагедия страсти, а финансовая точка: актив исчерпан, держателей нет, спектакль окончен.
Соня Мармеладова — совсем другая статья. Здесь я сначала сопротивлялась. Ну какой финансовый абьюз у Сони Мармеладовой. Она же добровольно. Она же святая. Она же по любви к семье. Перечитала и подумала: ну-ну.
Семья Мармеладовых работает как бытовая машина по выкачиванию денег из падчерицы. Отец пьёт. Мачеха Катерина Ивановна истерит и кашляет. Трое младших детей. И единственный способ кормить их всех: чтобы восемнадцатилетняя Соня пошла «по жёлтому билету». Мачеха, между прочим, не бьётся в протесте. Она Соню сначала выгоняет из дома («не кормиться же тебе задаром»), потом принимает обратно с деньгами. Отец пропивает. Все всё понимают. И все продолжают жить за её счёт.
Классический финансовый абьюз в запущенной форме. Близкие знают, какой ценой добываются деньги. И продолжают брать. Соня приносит тридцать целковых. Катерина Ивановна швыряет ей в лицо. Через день снова нужны деньги. Снова идёт. Достоевский, по-моему, всё видел яснее, чем признавался. Иначе зачем ему было давать Соне эту фразу: «А что же бы я без вас делала». Тут не про любовь, тут про синдром заложника.
Третья история самая мерзкая, про Настасью Филипповну. Потому что она про взрослого мужчину, который сначала растит себе женщину под заказ, а потом пытается её продать. Тоцкий берёт Настасью четырнадцати лет в «воспитанницы». Содержит, образовывает, делает любовницей. Когда собирается жениться на приличной девушке, Настасья становится неудобной. И Тоцкий затевает сложную финансовую комбинацию: выдать «воспитанницу» замуж, дать приданое, закрыть вопрос.
Ганя Иволгин готов взять семьдесят пять тысяч. Рогожин вваливается со ста тысячами наличных, в пачке, как на аукционе. Князь Мышкин кладёт на стол своё наследство. Первый эпизод «Идиота» выстроен как торги. Живая женщина стоит в центре комнаты, а мужчины вокруг неё решают, кому она достанется за сколько.
Минуточку. А что она сама? А вот тут Достоевский гениален. Настасья уже не может жить вне этой системы. Она швыряет сто тысяч в камин. И всё равно уезжает с Рогожиным. Потому что других сценариев для неё Тоцкий двенадцать лет назад отрезал. Её психика целиком сформирована под роль живого товара, и выйти из этой роли можно только одним способом, тем, которым выбирается в финале.
«Но эпоха была такая» — слышу этот аргумент заранее. И он, в общем, справедлив. Женщины в XIX веке действительно не могли наследовать на равных с мужчинами. Не могли работать без скандала. Не могли жить одни без потери репутации. Система целиком была заточена на то, чтобы женщина зависела от мужчины финансово. Вот за что я русских классиков в этом уважаю: они эту систему не защищают. Они её показывают такой, какая она есть. Без розовых очков.
Соня в жёлтом билете, Лариса с пулей, Настасья в гробу у Рогожина: приговор устройству, в котором женщина не распоряжается собственной жизнью, потому что не распоряжается собственными деньгами.
Кстати, я тут полезла проверять и наткнулась: по закону Российской империи замужняя женщина формально могла иметь отдельное имущество, но на практике распоряжаться им без мужа было почти невозможно. Бумажка отдельно, жизнь отдельно.
А вот тут самое интересное — что со всем этим делать сейчас. Когда перечитываешь эти три книги подряд, становится видно: история никуда не делась. Форма поменялась, содержание осталось. Мать, которая учит дочь «удачно выйти замуж» и смотрит на женихов как на инвестиционные пакеты, сегодняшняя Харита Игнатьевна. Семья на шее у единственной работающей и не отпускает её в свободное плавание — Мармеладовы с ипотекой. А двенадцать лет содержания женщины, которую потом «передают» с приданым в новый брак, это реальные истории, которые мне рассказывали подруги.
Разница только одна. У нас есть выход, которого не было у Ларисы, Сони и Настасьи. Есть своя работа, свой счёт, своё жильё, свои законы. Вопрос только в том, пользуемся мы этим выходом или нет.
Поднимите руку, у кого есть знакомая, отдающая зарплату мужу и отчитывающаяся за каждый поход в «Пятёрочку». Или та, что двадцать лет кормит взрослого сына с его семьёй, потому что «иначе они не справятся». Или та, что боится развода, потому что «куда я денусь».
У Островского, Достоевского и тех, кто читает их внимательно, ответ один. Деваться есть куда. Просто страшно. А у героинь XIX века страшно было по-настоящему, и всё равно одна из них швырнула сто тысяч в камин.
Я бы, честно говоря, хотела услышать в комментариях ваши истории. Не для осуждения. Для разговора.