Единственный дневник, про который вдовец в открытую написал «я его уничтожил», принадлежал Сильвии Плат. Это был её последний блокнот, и закрывал он те самые четыре месяца, о которых мы сегодня знаем только по косвенным уликам.
История такая. Тед Хьюз, муж Сильвии, после её смерти в 1963-м получает в руки весь архив: письма, рукописи, дневники. В 1982-м выпускает сокращённое издание этих дневников. В предисловии пишет спокойно, без оговорок: последний блокнот жены уничтожил сам. Мотивировка простая, почти бытовая: «я не хотел, чтобы её дети это прочли». Ещё один блокнот, по его же словам, «просто исчез». Два тома подряд, оба закрывают самый острый период её жизни. Совпадение, прямо скажем, красивое.
А началось всё с того, что летом 1962 года их брак треснул окончательно. Хьюз уходит к Ассии Вевилл, жене приятеля. Сильвия остаётся в сельском доме в Девоне с двумя детьми: Фриде два с половиной, Николасу девять месяцев. В октябре она перебирается в Лондон, снимает квартиру на Фицрой-роуд, 23. В этом доме когда-то жил Йейтс, и Сильвия пишет подруге, что это хороший знак. Знак оказался нехорошим. Утром 11 февраля 1963 года соседи находят её в кухне. Газовая духовка, полотенца в щелях под дверью в детскую. Двое её детей спят в запертой комнате и остаются живы.
Между октябрём и февралём Сильвия пишет по стихотворению в день. Иногда по два. За эти четыре месяца она собирает «Ариэль», сборник, который сделает её имя в мировой поэзии. И те же самые четыре месяца остаются за кадром в её собственных записях.
Тут надо сразу расставить точки. Дневники Плат это не девичий альбом и не сентиментальные заметки. Полное издание, которое вышло в 2000 году под редакцией Карен Кукил, занимает почти семьсот страниц плотного текста. Сильвия вела их с подросткового возраста, вела как рабочий инструмент. Внутри планы стихотворений, черновики сцен, куски будущего «Колпака» и портреты знакомых. Бюджет на неделю Плат считает на тех же страницах, и списки прочитанного ведёт там же. Она оставляет себе заметки вроде «вернуться к этому образу через неделю», а одну и ту же сцену переписывает по три раза, пока не вытянет нужную интонацию. Это лаборатория. Такая же лаборатория закрывала и последние четыре месяца её жизни, её как раз нет.
Чтобы было понятно, с чем мы сравниваем. В дневниках за 1957 год Сильвия буквально по шагам разбирает, как она строит рассказ. Сначала формулирует идею, дальше пробует три варианта финала и тут же отмечает, какой слабее и почему. Литературовед читает эти страницы и видит кухню автора, а не готовый результат. Так же можно было бы прочесть кухню «Ариэля», если бы последний блокнот дошёл.
Хочется спросить. А у вас был такой блокнот, который вы бы не хотели отдавать мужу после развода? Если да, держите его подальше. Плат свой не уберегла, потому что ушла раньше, чем успела забрать.
Полное издание дневников это семьсот страниц. Последние месяцы занимают в нём ровно ноль строк.
Про уничтоженный блокнот Хьюз в 1982 году написал аккуратно, почти по-отечески. Мол, записи относятся к периоду, который слишком тяжёл для детей. Решение принято, точка. Второй блокнот «пропал»: формулировка расплывчатая, никаких дат и обстоятельств. Наследник, у которого в руках одновременно рукописи жены и правовой контроль над ними, может себе позволить такие формулировки. Его мало кто готов переспрашивать. Биограф Дайан Миддлбрук в книге «Её муж» 2003 года описывает Хьюза как человека, который всю жизнь старался контролировать нарратив. Контроль удался почти полностью: пока он был жив (а умер Хьюз в 1998-м), никто не мог публиковать ни её письма, ни полные дневники без его согласия.
Кстати, не по теме, но её поздние письма увидели свет только в 2018-м, и это не случайность. Дочь Сильвии Фрида Хьюз, уже взрослая, дала добро. До этого момента мы читали отцензурированную Сильвию.
И вот в 2017 году Смит-колледж в Массачусетсе покупает у частного владельца четырнадцать писем Сильвии к её давнему психотерапевту Рут Бойшер. Письма написаны с 1960-го по февраль 1963-го. Через год они выходят под редакцией Питера Стейнберга. Тут выясняется кое-что неприятное.
Минуточку. Сильвия в этих письмах называет дату: за два дня до её выкидыша в феврале 1961-го Хьюз её избил. В одном из писем она упоминает, что он говорил вслух о том, как было бы хорошо, если бы её не стало. В другом пишет прямым текстом: боится оставаться с ним наедине. Это не дневник, адресат внешний, фильтр есть. И всё равно формулировки такие, что в суде стали бы документом.
Рут Бойшер, которой адресованы письма, была психотерапевтом Сильвии ещё со студенческих лет. Это человек, которому рассказывают то, что не рассказывают подругам и матери. И даже этому человеку Сильвия писала с оговорками, в литературной форме, стараясь выглядеть сильной. Добавьте сюда слой дневниковой прямоты, когда не надо производить впечатление ни на кого, и получите примерную температуру того, что сгорело в 1982 году.
Теперь представьте, что писалось в дневнике, у которого не было никакого адресата, кроме самой Сильвии. Без фильтра, в режиме реального времени. Имена и даты на местах, интонация живая. Этот документ Хьюз сжёг.
Меня бесит, когда литературного душеприказчика называют «хранителем наследия». Тут сохранили собственное имя, а память Сильвии уже по остаточному принципу. Удобное совпадение: то, что травмирует детей, одновременно травмирует и его собственную репутацию. Два зайца, один блокнот, одна спичка.
Я честно пыталась найти в его аргументе правду. Детям в феврале 1963-го было два и один. Когда в 1982-м вышло сокращённое издание, Фриде двадцать два, Николасу двадцать. Возраст чтения, да. Возраст тяжёлых разговоров об отце, который ушёл, и о том, что случилось с мамой в Лондоне. Хьюз говорит: я их от этого избавил.
Но вот что не складывается. Избавил он их не от абстрактного травмирующего текста. Вычеркнул конкретную версию событий, в которой сам был стороной. Если бы блокнот содержал, скажем, мамины записи о болезни бабушки, Хьюз вряд ли стал бы его сжигать. Он сжёг ровно тот документ, в котором сам фигурировал в роли обвиняемого. Дети защищены от одного: от маминой версии про папу.
Николас Хьюз в 2009 году сам ушёл из жизни, не дожив до пятидесяти. Фрида Хьюз жива, пишет стихи и прозу, её отношения с наследием матери отдельная большая тема, в которую сейчас не лезу. Но факт остаётся: «защита» сработала так, как сработала.
Для нас с вами, читателей «Ариэля», потеря не меньше. Последние четыре месяца Сильвии Плат: период, когда она написала «Леди Лазарь», «Папочку», «Край». Стихи, в которых голос сдирает с себя кожу. Мы не знаем и никогда не узнаем, как именно они рождались. Черновиков нет, а разговоры Сильвии с собой остались внутри того самого уничтоженного блокнота. Это литературная потеря, сравнимая с утратой записных книжек к «Преступлению и наказанию». Чувствуете масштаб? Я чувствую, и мне обидно.
И ещё одна деталь, которая засела у меня в голове давно. Сам Хьюз в предисловии к «Ариэлю» 1965 года аккуратно перестроил порядок стихов, которые Сильвия сложила в свою последнюю папку. Она оставила рукопись готовой, с титульным листом и выстроенным порядком стихов. Он этот порядок перетасовал: часть стихов убрал, другие добавил. В 2004 году Фрида Хьюз выпустила «Restored Edition», чтобы вернуть мамин порядок. Одна и та же рука сначала редактирует книгу, потом уничтожает рабочие записи к ней. Совпадение снова очень удобное.
Девочки, я понимаю, что «защита детей» звучит убедительно. Я сама перечитала предисловие Хьюза трижды и на одной фразе спотыкалась стабильно. Написана она гладко, по-джентльменски. Эта гладкость и царапает.
Одни скажут: Хьюз был вдовцом с двумя маленькими детьми, у него на руках оказался тяжёлый текст, он решил так, как считал правильным. Имел право. Другие возразят: наследник и фигурант это две разные роли, совмещать их в одном лице нельзя. Когда человек, которого обвиняют в документе, решает судьбу самого документа, это не хранение, это редактура в свою пользу. Я стою во втором лагере. Слишком уж удачно всё сошлось.
А к какому присоединитесь вы?