РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Ночь не кончалась.
Костя лежал на животе в кустах смородины, за сараем, и смотрел на тёмные окна конторы.
Там горел свет — жёлтый, масляный, нездешний.
Там хохотали немцы.
Их голоса разносились по всей деревне, пьяные, гортанные, и от этого смеха Костю тошнило.
Он не спал уже вторые сутки.
Голова тряслась, перед глазами плыло, но он заставлял себя не закрывать веки.
В руках он сжимал винтовку. Тяжёлую, с деревянным прикладом, с длинным стволом — ту самую, которую лейтенант Сомов успел спрятать в поленнице, когда его повели на расстрел.
Костя нашёл её случайно, когда вернулся в избу за Настиными вещами.
Она лежала между берёзовыми поленьями, обмотанная тряпьём.
Три патрона. Только три. Один Костя загнал в ствол, когда руки немного перестали дрожать.
Два оставалось в кармане.
— Ты рехнулся, — шептал Колька, сидя в той же смородине рядом. Его трясло не меньше. — Кость, они убьют нас.
— Заткнись, — ответил Костя спокойно, почти ласково.
— Я не их боюсь.
Я боюсь не успеть.
В конторе стихло.
Хохот оборвался, хлопнула дверь. На крыльцо вышел молодой — тот самый, с улыбкой. Тот, который вчера тащил Розку за рога.
Он закурил, потянулся, что-то сказал внутрь. Вышел второй — с чёрной повязкой на левом глазу.
Офицер.
Тот самый, который стрелял в учителя.
Они остановились у крыльца, заговорили вполголоса.
До Кости долетали отдельные слова — «партизаны», «лес», «утро».
Костя медленно поднял винтовку. Приклад упёр в плечо, палец на спусковой крючок.
Он никогда не стрелял из настоящего оружия — только из самодельного лука, по воробьям. Но сейчас руки легли как надо, словно кто-то невидимый направлял их.
— Господи, помоги, — прошептал он небу.
И выстрелил.
Пуля ударила молодого в грудь.
Он не закричал — просто сложился пополам и рухнул с крыльца лицом в грязь.
Второй немец — одноглазый — дёрнулся, выхватил пистолет, но Костя уже передёрнул затвор — сам, не соображая, как — и выстрелил снова.
На этот раз плохо.
Пуля ушла в плечо. Немец вскрикнул, упал на колени.
— Костька! — заорал Колька, вцепившись ему в рубаху. — Бежим! Сейчас они!
Из конторы кричали, хлопали двери, залаяли овчарки.
Костя выстрелил в третий раз — в упор, в голову офицеру.
Тот дёрнулся и затих.
Винтовка щёлкнула — патроны кончились.
Костя бросил её в грязь, хотел бежать, но ноги не слушались. Голова тряслась так сильно, что он не видел дороги.
Колька схватил его за руку, потащил прочь — через забор, через крапиву, к избе, где осталась Настя.
— Я убил? — спросил Костя на бегу. Губы не слушались, слюна текла по подбородку.
— Убил, — выдохнул Колька. — Двоих.
Теперь бежим, если жить хотим.
В избе Настя лежала там же — на тюфяке, в бабушкином тулупе.
Она приподнялась на локтях, когда мальчишки влетели внутрь.
— Что случилось? — спросила она слабым голосом.
— Стреляли?
— Костька немцев побил, — прохрипел Колька, хватая её за руки. — Вставай, уходить надо.
— Я не встану, — сказала Настя. И показала на ногу: бинты пропитались гноем и кровью, нога распухла вдвое.
— Понесём, — сказал Костя. Голос его вдруг стал твёрдым, недетским. — Вдвоём
. Коль, тащи носилки, они за сараем.
Колька выскочил и через минуту вернулся с теми же жердями и мешковиной, что приготовили ещё днём.
Вдвоём они кое-как переложили Настю. Она кусала губы, но не кричала — только стонала сквозь зубы.
— На запад, в лес, — скомандовал Костя.
— Там болото, там немцы не пойдут.
Они вышли задами — через огород, мимо раздавленных лопухов.
Костя нёс передок, Колька — задок. Носилки были тяжёлые, Настя бредила, иногда вскрикивала.
А сзади, со стороны конторы, уже раздавались крики, лай собак, звуки мотора.
— Ищут, — прошептал Колька.
— Молчи и иди.
Они прошли мимо сгоревшего сарая, мимо колодца, где вчера лежал убитый учитель.
Тело уже убрали, но земля осталась чёрной, пропитанной кровью.
Костя не смотрел вниз. Он смотрел вперёд — туда, где стеной стоял лес.
Немцы зажгли фары на мотоцикле и покатили по улице.
Свет скользнул по огородам, выхватил из темноты фигуры мальчишек.
— Стоять! — заорали по-немецки. — Хальт!
— Падай! — крикнул Костя.
Они рухнули вместе с носилками в канаву, полную грязной воды.
Настя закричала — громко, от боли. Колька зажал ей рот рукой, прижался к земле.
Сверху, по дороге, прогрохотал мотоцикл, но не остановился.
— Не заметили, — выдохнул Колька.
— Вставай, — скомандовал Костя.
Он подхватил носилки и потащил дальше.
Руки дрожали, спина ныла, ноги скользили по мокрой траве.
Он не чувствовал ни холода, ни страха — только злость и какую-то пустую, выжженную решимость.
До леса оставалось метров двести, когда впереди залаяла овчарка.
— Обход, — сказал Костя, сворачивая вправо, к реке.
Они побрели вдоль обрыва.
Внизу, под ними, шумела вода — чёрная, холодная. Костя знал, что вброд здесь не перейти — глубоко. Но другого пути не было.
— Вниз, — приказал он.
Спуск был крутой. Носилки накренились, Настя чуть не вывалилась.
Колька удержал её, вцепившись в мешковину.
Они съехали по глине, обдирая локти и колени, и оказались на узкой полоске берега.
— Теперь вдоль реки, к старому мосту.
Там лес начинается.
Они прошли ещё с полкилометра. Носилки то и дело цеплялись за кусты ивняка, Настя стонала, Колька плакал, шмыгая носом.
Костя не плакал.
Он шёл, сжимая зубы, и думал только об одном: не упасть, не остановиться, донести.
Мост — два бревна, перекинутых через реку — был разбит. Немцы, наверное, сбросили бомбу рядом. Брёвна торчали в разные стороны, но одно держалось, хоть и покосилось.
— Переходим по одному, — сказал Костя.
— Коль, ты первый с задком. Я буду держать.
— Упаду — утонем.
— Не упадёшь.
Они перешли.
Медленно, шаг за шагом, балансируя на скользком бревне. Настя зажмурилась, вцепилась в жерди побелевшими пальцами. Вода внизу белела пеной, камни торчали острыми зубьями.
Когда они ступили на тот берег, Колька рухнул на колени и заплакал в голос.
— Встань, — сказал Костя. — Лес рядом.
Там нас не найдут.
Он подхватил носилки и потащил дальше. Ветки хлестали по лицу, корни путались под ногами. Но он не останавливался.
Через час, когда небо начало светлеть на востоке, они нашли старую сторожку лесника — полуразвалившуюся, без дверей, но с крышей. Костя затащил носилки внутрь, положил Настю на нары из досок.
— Здесь переночуем, — сказал он. — Завтра пойдём дальше.
Колька повалился на пол и сразу уснул — как убитый, даже не снял рваную рубаху.
А Костя не спал.
Он сел у порога, вытянул ноги, посмотрел на свои руки
. Они всё ещё тряслись. На ладонях — мозоли от жердей, ссадины, въевшаяся грязь. И запах — пороховой, солёный, медный.
Он убил человека. Двоих.
Видел, как падает молодой, как кривится рот офицера.
И не чувствовал ни жалости, ни стыда. Только одну, страшную, холодную радость.
— За бабушку, — прошептал он в темноту. — И за учителя. И за дядю Гришу. И за всех.
Где-то далеко, в деревне, снова залаяли собаки и застрекотал мотоцикл.
— Ищите, — сказал Костя. — Не найдёте.
Он закрыл глаза.
Голова тряслась, но теперь он уже не пытался это остановить.
Он просто сидел и слушал лес. Тот шумел — спокойно, равнодушно. Ему не было дела до того, что случилось.
А на полу, зарывшись лицом в старый тулуп, спала Настя.
И дышала она ровнее, чем днём. Может быть, страх выгнал жар. А может быть, просто сил не оставалось ни на что, кроме жизни.
Костя вынул из кармана последнюю пулю — ту, что не успел зарядить. Зажал в кулаке.
— Это я тебе оставил, — сказал он неизвестно кому.
— На потом.
И отвернулся к стене, где на гвозде висела старая, ржавая коса. В лунном свете она блестела, как лезвие.
Лес за окном молчал. Только ветер гулял по веткам, да где-то ухала сова, и в этом уханье было что-то древнее, нечеловеческое.
Костя сжал кулак с пулей крепче и закрыл глаза.
Утро ещё не наступило. Но он уже знал, что выживет. Потому что мёртвые не мстят. А живые — должны.
****
Утро пришло сырое, туманное.
Костя открыл глаза и сначала не понял, где он. Над головой — почерневшие брёвна, паутина в углах, запах гнилой древесины и мышиного помёта. Потом память ударила в грудь — бабушка, винтовка, выстрелы.
Он сел резко, голова закружилась, перед глазами поплыли жёлтые круги.
Голод.
Он не ел вторые сутки.
Желудок ныл глухой, тянущей болью, но есть было нечего. Костька посмотрел на свои руки — они дрожали так же, как вчера.
Хуже. Тряслась голова, тряслись плечи, даже пальцы на ногах ходили ходуном.
— Коль, — позвал он хрипло.
Колька спал на полу, скрючившись, поджав колени к подбородку.
Он не проснулся, только всхлипнул во сне — жалобно, по-щенячьи.
Костя поднялся.
Ноги не слушались, он ухватился за косяк, постоял, привыкая к вертикальному положению.
Настя лежала на нарах, лицо белое, губы запёкшиеся.
Дышала часто-часто, как загнанная мышь.
Костя потрогал её лоб — горячий, сухой.
Жар не спадал.
Нога распухла ещё больше, бинты почернели от гноя.
Он вышел на улицу.
Лес стоял стеной — сосны, ели, берёзы вперемешку. Туман стелился по земле белым молоком, кроны деревьев тонули в серой мгле. Пахло грибами, прелым листом, и где-то далеко, за этим запахом — дымом. Горело. Может, деревня. Может, немцы жгли скирды.
Костя обошёл сторожку.
Сзади — заросший овраг, на дне — ручей. Вода. Хоть это есть.
Он вернулся внутрь, нашёл ржавую кружку у печки, спустился к ручью. Набрал мутноватой воды, поднялся, напоил Настю.
Она пила жадно, давилась, открыла глаза на секунду — не узнала.
— Шатаюсь, — пробормотала. — Я в избе? Мамка зовёт?
— В лесу мы, — ответил Костя. — Скоро лучше будет.
Она закрыла глаза.
Колька проснулся, когда солнце поднялось выше. Сел, обхватил голову руками.
— Есть хочется, — сказал он шепотом, будто стесняясь.
— Кость, умирать будем?
— Не будем. Ягоды искать пойдём.
— А немцы?
— А немцев нет— лес кругом.
Они по дорогам ходят, а в глубь не сунутся.
Костя не был в этом уверен, но Кольке не сказал.
Он оторвал от своей рубахи полосу, перевязал Насте ногу поверх старых бинтов — чтобы не болтались, чтобы меньше болело.
Она охнула, но не закричала.
— Вы вдвоём здесь, — приказал Костя. — Ни звука.
Я за дверь — молчите, даже если медведь придёт.
— А ты куда?
— За ягодами.
Он вышел, прихватив с собой пустую жестянку — из-под консервов, нашёл в углу, видно, лесник оставил.
Туман начал рассеиваться, по лесу поползли длинные тени.
Костя углубился в чащу, держась левее, чтобы не потерять направление.
Сосны расступились, пошли берёзняк и осинник, под ногами — мох и клюква? Нет, мелкая, зелёная, не поспевшая.
Не время.
Он шёл, раздвигая ветки, вслушиваясь в каждый шорох. Где-то далеко чирикнула птица — хорошо, значит, поблизости нет людей. Птицы замолкают, когда идёт человек. Или когда идёт зверь. Или когда идёт смерть.
Кусты черники попались через полчаса. Мелкая, почти чёрная, сладкая — прошлогодняя?
Нет, новая, только поспевать начала. Костя опустился на колени, начал срывать ягоды горстями, складывать в жестянку.
Сам ел — торопливо, давясь, сок тёк по подбородку.
Вкус не чувствовал, только голод утихал чуть-чуть, и в животе переставало сосать.
Потом нашёл бруснику.
Кислую, жёсткую, но ягоду.
Её было много — красные бусины на низких кустиках.
Костя срывал вместе с листьями, бросал в жестянку.
Набрал полную, прижал к груди и побрёл обратно.
Вернувшись, увидел Кольку на пороге — тот стоял с колом в руке, белый от ужаса.
— Ты чего?
— Слышал, — прошептал Колька. — Шаги. Много.
Костя приложил палец к губам.
Оба замерли. Из леса доносилось — далеко, но отчётливо: треск веток, голоса. Немецкие. Лаяли команды, перекликались.
Собака тявкнула один раз, другой.
— Прочёсывают, — выдохнул Костя. — Ищут.
Он огляделся. Сторожка — плохое укрытие.
С дороги её видно. Надо уходить в глубь, к болоту, куда немцы не сунутся.
— Насть, — позвал он, трогая её за плечо. — Настя, вставай.
Хотя бы на одной ноге.
Она застонала, попыталась сесть, но глаза закатились.
— Не может, — сказал Колька.
— Понесём.
Носилки остались с прошлой ночи. Костя подхватил передок, Колька — задок.
Они вышли из сторожки как раз в тот момент, когда в просвете между деревьями мелькнула серая шинель. Метрах в трёхстах.
Немцы.
— Бегом, — скомандовал Костя, и они рванули в противоположную сторону, в чащу.
Носилки подпрыгивали на корнях, Настя вскрикивала от боли, кусала губы.
Ветки хлестали по лицам, глаза слезились.
Костя споткнулся, упал, но не выпустил жерди.
Колька удержал носилки, заорал:
— Вставай!
Он встал и побежал дальше.
Всё смешалось — ели, сосны, мох, грибы-поганки, какие-то ямы, валежник. Он не видел дороги, не слышал ничего, кроме собственного дыхания и лая собак.
Лай то приближался, то удалялся. Голоса немцев казались то с одной стороны, то с другой.
— Зароемся! — крикнул Костя и свернул в овраг, заросший молодым осинником.
Они скатились вниз, больно ударившись о корни.
Носилки перевернулись, Настя вывалилась и закричала — громко, отчаянно.
Колька зажал ей рот, упал сверху, прижал к земле.
Костя тоже лёг, вжавшись в прелые листья, пахнущие сыростью и червями.
Сверху, метрах в двадцати, прошли сапоги. Много.
Костя не дышал. Он чувствовал, как земля дрожит от тяжелых шагов. Как Настя бьётся под рукой Кольки. Как его собственное сердце колотится где-то в горле, готовое выскочить.
Сапоги прогрохотали дальше. Лай удалился.
Костя лежал, не шевелясь, ещё долго — может, час, может, больше.
Потом поднял голову, огляделся. Вокруг — зелень, стволы, пятна солнца.
— Ушли, — прошептал он. — Живы.
Колька отпустил Настин рот. Она застонала тихо, заплакала — беззвучно, одними слезами.
— Нельзя было, — сказал Колька, глядя на неё.
— Нельзя было на немцев лезть, Кость. Теперь они нас по всему лесу ищут.
— А что, надо было смотреть, как они бабушку… — Костя не договорил, голос перехватило.
Он замолчал, достал из кармана жестянку с ягодами.
Настя не ела — бредила. Колька взял горсть черники, съел, потом ещё. Костя тоже съел несколько ягод, но голод не проходил.
Он чувствовал только пустоту внутри — огромную, чёрную, как этот лес.
Они двинулись дальше — к болоту, как задумал Костя.
Мох под ногами становился мягче, деревья — ниже, корявее.
Появились кустики голубики. Костя собирал на ходу, запихивал в рот себе и Кольке.
Насте тоже — в рот, но она не глотала, ягоды лежали на губах, выпадали.
— Кость, — спросил Колька, когда они вышли к редкому сосняку. — А бабушку твою где похоронили?
— Не знаю. Не похоронили.
Они помолчали.
— А нашего учителя?
— Тоже не знаю.
— А дядю Гришу?
— Коль, заткнись, — сказал Костя с такой злобой, что Колька замолчал.
Они шли молча.
Носилки тяжелели с каждым шагом. Костя чувствовал, что силы кончаются.
Ноги подкашивались, спина ныла, плечи стёрты до крови.
Но он нёс. Потому что нести больше некому.
В сумерках они вышли к лесному озеру. Вода стояла чёрная, неподвижная, берега заросли камышом. Здесь было глухо, тихо, даже птицы не пели.
— Остановимся, — сказал Костя.
Они уложили Настю на мох, под берёзой.
Колька наломил лапнику, укрыл её. Костя спустился к воде, зачерпнул ладонями, напился.
Вода была болотная, с привкусом торфа и гниющих листьев, но пить хотелось невыносимо.
— Что дальше? — спросил Колька, когда они сели рядом.
— Дальше — искать людей. Партизан. Других селян.
— А если не найдём?
— Найдём.
Костя не был в этом уверен.
Он смотрел на чёрную воду, на первые звёзды, которые загорались над озером.
Вспомнил, как неделю назад сидел на бугорке, пас коз, и ему казалось, что жизнь бесконечна.
Глупый. Маленький. Не знающий ничего о войне, о смерти, о том, как седеют дети, когда теряют всё.
— Ложись спать, — сказал он Кольке. — Я покараулю.
— А ты?
— А я не хочу спать.
Колька лёг рядом с Настей, на лапник, накрылся своей рваной рубахой.
Через минуту засопел.
Костя остался один.
Сидел на мху, сжимая в руке последнюю пулю — ту, что оставил на потом.
Голова тряслась, зубы стучали от холода и голода.
Он смотрел в темноту леса, откуда мог прийти кто угодно — немец, зверь, смерть
. И не боялся.
— Я всё равно вернусь, — прошептал он в темноту.
— Я всё равно их всех.
Он не договорил
. Не умел говорить громкие слова. Он только сидел и ждал утра. А лес шумел — низко, тревожно, и в этом шуме чудились шаги выстрелы крики. Он не знал, чудилось или нет. И не хотел знать.
За его спиной спали двое — больная девочка и дрожащий друг. Впереди была война. И не было ни бабушки, ни дома, ни лопухов, ни коз. Ничего, кроме этого леса и седых волос на девятилетней голове.
****
Лес принял их в себя, как бродяг. Костя шёл первым, раздвигая ветки, прислушиваясь к каждому шороху. Носилки с Настей волочились сзади, Колька поддерживал их со спины, но уже почти не чувствовал рук.
Они брели уже третий день.
Третий день без хлеба. Только ягоды, только вода из ручьёв.
Настя бредила всё чаще, открывала глаза и не узнавала ни Костю, ни Кольку.
— Мама, — звала она. — Мама, темно.
— Мы рядом, Насть, — отвечал Костя. — Мы идём.
Она не слышала.
Лес менялся. Сосны становились ниже, чахлее. Всё чаще попадались сломанные стволы, выворотни с корнями, похожие на чудовищ. А потом Костя почувствовал запах. Сладкий, приторный — запах разложения.
— Коль, стой.
Колька замер.
Впереди, в ложбине, лежали трое. Один — на боку, второй — лицом в мох, третий — на спине, раскинув руки.
Красноармейцы. Форма выцвела, гимнастёрки тёмные от крови. Вокруг — вороны, уже насытившиеся, сидели на соседних берёзах и смотрели чёрными пуговками глаз.
Костя подошёл ближе.
Не боялся — принюхался к смерти, привык.
Осторожно перевернул ближайшего. Молодой парень, лет двадцать, из пулемётной роты — на петлицах эмблемы.
Лицо серое, глаза открыты, в них застыл тот самый страх, который Костя видел у бабушки перед расстрелом.
— Прости, дяденька, — сказал Костя и начал шарить по карманам.
Ни хлеба. Ни сухарей.
Только пустая фляга, рваный кисет с махоркой (некурящим не надо) и наган в кобуре.
Костя вытащил наган — тяжёлый, пятизарядный.
Сунул за пазуху.
Нашёл две гранаты — лимонки, с чекой.
Положил в мешок, который смастерил из рубашки снятого красноармейца.
— Кость, а это? — Колька указал на третьего.
Тот лежал на спине, и рядом с ним блестел ствол винтовки. СВТ — длинная, с деревянным прикладом, с магазином на десять патронов.
Костя поднял винтовку.
Тяжёлая — не для девятилетних.
Но рука привыкла.
Он снял с убитого пояс, подогнал под себя, повесил через плечо. Патроны — три обоймы — нашёл в подсумке.
— Всё, — сказал он. — Идём.
— А их… похоронить?
— Некогда.
И они пошли дальше.
Костя нёс передок носилок, на плечо повесил винтовку.
С непривычки она ходила ходуном, била по спине, оттягивала плечо. Но он не снял.
Оружие давало силу — странную, страшную силу, от которой пересыхало во рту.
Настя застонала. Колька споткнулся, упал, поднялся.
— Скоро… — прохрипел Костя. — Скоро люди будут.
Он не знал, будут ли.
Они вышли к просеке.
Широкая, вытоптанная — видно, немцы гоняли технику. Костя хотел обойти, но просека тянулась далеко, и лес по краям был редкий, изрешечённый пулями. Чутьё подсказывало: здесь опасно. Но силы кончались. Надо было пересечь как можно быстрее.
— Бегом, — сказал он.
Они выскочили на просеку.
Костя тащил носилки, винтовка стучала по спине.
Колька бежал сзади, спотыкаясь, хватая ртом воздух. Метров пятьдесят — до того леса, где можно укрыться.
И вдруг — тишина оборвалась.
Слева, из кустов, ударила автоматная очередь.
Пули прошли вжик, срезая ветки над головами.
Колька закричал — не от страха, от боли.
Костя обернулся и увидел, как друг падает на колени, хватаясь за левую ногу.
Штаны быстро темнели, растекалось красное.
— Колька! — Костя бросил носилки, подбежал.
Винтовка свалилась на землю.
— Беги! — заорал Колька, бледный как мел.
— Бросай меня, беги!
Из кустов заорали по-немецки. Затрещали выстрелы — уже с другой стороны.
Засада.
Костя действовал не думая.
Схватил Кольку под мышки, поволок к носилкам.
Колька вырывался, плакал, но Костя не слушал.
Стянул с себя пояс, кое-как перетянул выше раны — туго, как учила бабушка.
Потом подхватил винтовку, перекинул через другое плечо. Взялся за носилки — одной рукой, второй подхватил Кольку.
— Иди сам, — прохрипел Колька. — Оставь. Я не дойду.
— Попробуй не дойти, — сказал Костя сквозь зубы. — Я тебя сам пристрелю. Чтобы немцам не достался.
Это была не шутка.
Колька понял и, закусив губу, пошёл, волоча раненую ногу, опираясь на Костино плечо.
Носилки с Настей тянулись сзади, цепляясь за корни и камни.
Костя тащил всё — носилки, Кольку, который еле тащил другой конец носилок, винтовку, гранаты за пазухой.
Вес был неподъёмный для взрослого, а он был ребёнок. Девятилетний ребёнок с седой головой, которая тряслась всё сильнее.
Немцы стреляли уже не прицельно — наугад, в ту сторону, где они скрылись. Пули щёлкали по стволам. Но лес сомкнулся, и выстрелы стали глуше.
Они шли. Костя не знал куда.
Просто от засады, от смерти. Под ногами — кочки, мох, вода. Всё чаще встречались поваленные деревья. Ноги скользили. Колька падал, вставал, падал снова.
— Кость, — стонал. — Не могу.
— Можешь.
Держись за ремень.
Костя снял с себя ремень, один конец дал Кольке, другой привязал к носилкам. Так они шли — живым треугольником, переплетённые одной веревкой, одной бедой.
Потом началось болото. Мох раскис, вода выступила по щиколотку. Костя провалился, вытащил ногу. Сапог потерял — остался в трясине. Пошёл босиком, по холодной чёрной жиже. Не чувствовал холода — только тяжесть на плечах.
Остановились, когда стемнело. Колька упал на кочку, сразу потерял сознание — от боли, от потери крови. Настя дышала, но глаза её закатились, и Костя подумал: «Всё. Сейчас оба умрут».
Но не умерли.
Костя с трудом перевязал Кольке ногу — разорвал остатки рубахи, намотал как смог.
Кровь не останавливалась, но текла медленнее. Потом он напоил Настю из фляги — той самой, пустой, теперь полной болотной водой.
Она пила и кашляла. Кашель — значит, жива.
— Не сдамся, — прошептал Костя. Губы его тряслись, слёзы текли по щекам, но он не вытирал.
— Не сдамся живым, гады. Я вас всех убью.
Твари.
Он сжимал винтовку, прижимал к груди. Гранаты — лимонки — оттягивали карманы. Голова тряслась, он не мог это остановить, и ему казалось, что он сейчас рассыплется на части, как та икона в бабушкиной избе.
Но не рассыпался.
— За бабушку, — шептал он. — За учителя. За дядю Гришу. За Лёньку-Горе. За коз. За всех.
Он плакал и шептал, а звёзды над болотом горели холодно и равнодушно. Такие же, как в то утро, когда он лежал на сеновале и не знал, что такое война.
Кто-то всхлипнул в темноте — Колька очнулся.
— Живой? — спросил Костя.
— Живой, — прошептал Колька. — Но больно. Очень.
— Потерпи. Мы уйдём. Далеко уйдём.
— Куда?
— Туда, где наши.
Костя понятия не имел, где наши. Но он знал одно: если он остановится — всё.
Все трое умрут здесь, на этом болоте, под открытым небом, без похорон, без креста, без бабушкиной молитвы.
Он поднялся.
Ноги дрожали, спина не разгибалась. Винтовка казалась тяжелее доменного молота.
Но он подхватил носилки, взял за верёвку Кольку.
— Пошли.
— Ночь же, — простонал Колька.
— Ночь — самое время.
Он сделал шаг. Потом ещё. Потом ещё.
Лес молчал. Только комары гудели над ухом, да где-то кричала выпь — тоскливо, как плач по мёртвым.
Костя шёл и шептал, чтобы не сойти с ума:
— Не сдамся. Не сдамся. Убью. Всех. Тварей.
Седые волосы падали на лоб, тряслись вместе с головой. И в этом трясении, в этом бреду, в этой детской клятве, сказанной в болотной тишине, было что-то страшнее, чем война.
Страшнее, чем немецкие автоматы, и страшнее, чем смерть, которая ждала за каждым кустом.
Было обещание. Которое он сдержит.
Обязательно сдержит.
. Продолжение следует.
Глава4