РАССКАЗ. ГЛАВА 4.
.
Она умерла на рассвете. Тихо, без крика, без стона. Просто перестала дышать.
Костя сидел рядом, держал её за руку и ждал, когда её грудь поднимется — раз, другой.
Но грудь оставалась неподвижной, и рука холодела прямо в его ладонях.
— Насть, — позвал он.
— Настька.
Она не ответила. Глаза её были полуоткрыты, смотрели в серое небо, но уже ничего не видели. Только вчера она бредила, звала маму, просила пить. А сегодня — тишина.
Колька лежал в двух шагах, привалившись к сосне. Нога его распухла, почернела, но он не стонал — смотрел на Настю и молчал. Всё понял.
— Кость, — сказал он тихо. — Она…
— Знаю.
Костя не плакал.
Он сидел, сжимая её мёртвую руку, и не мог разжать пальцы.
Перед глазами плыло. Голова тряслась. В ушах звенела та тишина, которая наступает после выстрела. Или после смерти.
— Мы не спасли, — сказал он.
— Мы не врачи, — ответил Колька.
— Если бы мы в тот день в лес ушли, сразу… — Костя не договорил.
Он знал: всё равно бы не спасли. Рана была грязная, жар — слишком сильный.
Даже если бы они нашли партизан в первый день, даже если бы у них был доктор — может быть, может быть. А так — нет. Ни лекарств, ни бинтов, ни времени.
Он осторожно положил Настину руку ей на грудь.
Потом нашёл в кармане ту самую бежевую ленту — ту, которую она показывала, когда говорила: «Кость, нравится?» Лента уцелела чудом — лежала в кармане Костиной рубахи, которую он натянул в то утро, когда началась война.
Он вынул её, разгладил на колене. Белая, с вышитыми цветочками, чуть запачканная кровью.
Он завязал ленту в Настиных волосах. Тех самых светлых, которые неделю назад были убраны в косу, и венок из ромашек сползал на глаза.
— Прощай, Насть, — сказал он. — Ты прости нас, что не уберегли.
Похоронить как положено — не могли.
Ни лопаты, ни сил, ни времени. Костя наломал еловых веток — самых густых, самых мягких.
Колька помог, насколько мог, ползая на здоровом колене.
Они уложили Настю на лапник, прикрыли сверху ветками, чтобы звери не тронули.
Получился холмик — низкий, некрасивый, но крест поставить не из чего. Костя положил на холмик два камня, найденных в болоте. Один побольше — в изголовье, другой поменьше — у ног.
— Здесь ты теперь, — сказал он. — Лес вокруг. Птицы. Мы вернёмся, когда кончится война. Перенесём на кладбище, к людям.
Колька всхлипнул, уткнулся лицом в колено.
Плечи его вздрагивали.
Костя не плакал.
Он стоял на коленях перед Настиной могилой и сжимал в кулаке землю с того места, где лежала её голова. Земля была влажная, болотная, холодная.
Он сунул её в карман — рядом с последней пулей.
— За каждого, — сказал он. — За каждого убитого. Я запомнил.
Я всех запомнил.
Колька поднял на него заплаканное лицо.
— Кость, пойдём. Немцы могут прийти.
— Иди, — ответил Костя.
— Я догоню.
Колька кое-как встал, опираясь на палку, похромал вперёд, к редкому сосняку.
Костя остался один.
Он ещё долго стоял у холмика. Голова тряслась, слёзы набегали на глаза, но он их сглатывал, вытирал рукавом, не давал упасть.
Нельзя.
Если заплачет сейчас — не остановится.
Раскиснет.
А раскиснуть нельзя, потому что Колька ранен, потому что немцы рядом, потому что надо жить. Жить и мстить.
— Клянусь, — сказал он тихо, чтобы никто не слышал, кроме леса. — Клянусь тебе, Насть, и бабушке, и учителю.
Я убью их столько, сколько вы не дожили. Я каждый ихний день оберну в кровь.
Я не забуду. Никогда.
Развернулся и пошёл. Не оглядываясь.
Догнал Кольку через десять минут. Тот сидел на пне, сжимая ногу выше раны, и тяжело дышал.
— Дальше не пройду, — сказал он. — Кость, правда. Руби ногу, или стреляй в меня. Не могу.
— Сможешь.
Костя подставил плечо.
Колька обхватил его за шею. Так они пошли — вдвоём, одним калекой на двоих.
Костя нёс винтовку и гранаты, Колька — свою боль и Костину рубаху, в которой оставались последние крошки хлеба и горсть черники.
Днём прятались.
Лес был редкий, но кое-где попадались овраги, густой ольшаник, старые окопы — видно, здесь уже шли бои.
В одном таком окопе они и залегли. Сверху — маскировка из веток, снизу — вода по щиколотку, но тепло и не видно.
Костя сидел в сырости, прижимая к себе Кольку.
Тот горел — начался жар.
Нога опухла, из раны сочился гной. Костя разорвал на себе остатки рубашки, перемотал заново.
На каждую перевязку уходила минута, и Колька кричал — негромко, сквозь зубы, чтобы не услышали.
— Я не смогу, — повторял он.
— Кость, я чувствую, она гниёт.
Нога.
Она гниёт внутри.
— Ничего не гниёт.
Это так заживает.
Костя врал, и Колька знал, что врёт. Но молчал.
Ночью двигались. Медленно, по звёздам, по компасу, которого не было.
Костя определял стороны по мху на деревьях, по ветру.
Шёл на запад — там, говорят, наши. Или на восток? Он уже не помнил. Главное — от немцев.
Кругом были немцы.
Их слышали — моторы, лай собак, чужая речь.
Несколько раз они натыкались на следы — примятую траву, окурки, консервные банки с чужой маркировкой.
Один раз чуть не наступили на мину — Костя заметил натянутую проволочку в траве, успел отдёрнуть Кольку.
— Тише, — шепнул. — Здесь минное поле.
Они обходили полем — ползком, метр за метром, ощупывая землю перед собой.
Костя потерял ещё один сапог — остался в грязи.
Шёл босиком по корням и камням, не чувствуя боли.
Той ночью они прошли километра два. Может, три.
К утру вышли к ручью.
Костя напоил Кольку, умыл его гнойную рану. Колька бредил — звал отца, который был убит в тот первый день, и мать, расстрелянную на площади.
— Мам, не надо, — шептал он. — Я не пойду к немцам.
Я лучше умру.
— Не умрёшь, — отвечал Костя, хотя сам уже не верил.
Он оглянулся.
Вокруг — лес. Глухой, бесконечный. Ни дыма, ни голоса, ни следа человека. Только деревья, мох, болотная вода и небо — серое, низкое, давящее.
Костя снял с плеча винтовку, проверил магазин.
Патронов — восемь. Две гранаты. Наган — ещё пять. Мало. Очень мало для войны. Но много для мальчишки, который решил не сдаваться.
— Насть, — прошептал он, глядя в небо. — Ты там смотри. Я сделаю. Всё сделаю.
И они пошли дальше.
Колька висел на его плече, почти не перебирал ногами.
Костя тащил его, спотыкаясь, падая, поднимаясь.
Седая голова тряслась, зубы стучали, но он шёл.
Шёл, сжимая в одной руке винтовку, в другой — своего друга, который остался последним от той жизни, где были лопухи, козы, речка и Настина улыбка.
— Не сдамся, — повторял он шаг за шагом. — Я теперь не живой.
Я —умер в этой войне.
Впереди был лес. Позади — могила, на которую они не успели поставить крест. А вокруг — немцы, смерть и страх.
Но Костя уже ничего не боялся.
Ему было нечего терять.
****
Лес кончился внезапно, как обрезанный ножом.
Костя раздвинул последние кусты орешника и замер. Внизу, в ложбине, текла река — узкая, мутная, не та, где они купались с Настей
. Другая. А за рекой, на пригорке, стояла деревня. Маленькая, дворов на двадцать, с почерневшими избами и покосившимися плетнями. Кое-где дымились трубы — значит, живут люди.
Костя присел на корточки, вжался в землю. Голова закружилась от слабости, перед глазами поплыли чёрные точки
. Он не ел уже четвёртые сутки — только горсть черники вчера и вода из ручья. Винтовка тянула плечо вниз, гранаты больно стучали по рёбрам.
— Кость, — раздалось сзади шёпотом. — Что там?
Колька лежал в кустах, прикрытый лапником.
Нога его почернела до колена, пахло гнилью. Он почти не вставал уже сутки, только полз, когда Кося тащил.
— Деревня, — ответил Костя. — Река.
— Люди?
— Не вижу пока.
— Может, наши?
— Может, и немцы.
Костя оглянулся на друга.
Тот лежал с закрытыми глазами, бледный как полотно. Бредил иногда, звал мать. Костя знал: если не найти еду и лекарство, Колька умрёт
. Сегодня или завтра.
— Я схожу один, — сказал он.
— Не ходи, — Колька открыл глаза. — Там полицаи могут быть. Или немцы.
— А если там хлеб? Если там молоко?
Ты помрёшь без еды.
— И ты помрёшь, если тебя поймают.
Костя не ответил.
Снял с плеча винтовку, спрятал под лапник. Гранаты оставил тоже — только наган сунул за пояс, снял с предохранителя.
Подумал и наган отложил — слишком тяжело, выдаст себя.
Взял только нож — тот самый, с убитого красноармейца.
— Я быстро. Ты лежи тихо. Если услышишь стрельбу — уползай в глубь леса.
Понял?
— Не уползу, — Колька покачал головой.
— Без тебя не уползу.
— Тогда молись, чтобы я вернулся.
Костя пополз вниз, к реке. Трава была высокая, мокрая от росы, холодила голые ноги. Он полз на животе, прячась за кочками, останавливаясь, прислушиваясь. Где-то в деревне лаяла собака — обычная, деревенская, не овчарка. Это успокаивало.
У самой реки он залёг в камышах. Вода была тёмная, течение медленное. Через реку — кладка из трёх брёвен. Костя посмотрел на деревню. Дома стояли тихие, но между ними двигались люди. Женщина с ведром прошла к колодцу. Мужчина курил на крыльце. Обычная жизнь.
Костя переполз по брёвнам на ту сторону, низко пригибаясь. На берегу — огороды, уже заросшие сорняками. Пахло укропом и гнилой картошкой. Он встал на ноги, шатаясь, и пошёл к крайней избе, держась за плетень.
Никто не окликнул. Он заглянул в окно — внутри темно, пусто. Зашёл во двор. Пусто. Колодец, сарай, дрова. Костя заглянул в сарай — никого. В углу нашёл горшок с засохшей кашей. Соскрёб пальцем, сунул в рот — кислая, жёсткая, но есть можно. Он съел немного, остальное завернул в лопушиный лист — для Кольки.
Из соседнего двора донёсся голос:
— …немцев не видали, а партизаны — в лесу, говорят…
Костя прижался к стене. Говорили двое. Мужские голоса, грубые.
— А вчера обоз прошёл, — второй. — С харчами. Охрана — два «кубика». Можно было бы…
— Типун тебе на язык. Услышат — расстреляют.
Костя осторожно выглянул из-за угла. На лавке сидели двое мужиков. Один — в телогрейке, с рыжей бородой. Второй — в пиджаке и картузе, похож на бывшего сельского.
Рядом на плетне висела винтовка. На поясе у второго — кобура.
Полицаи.
Костя узнал их по спокойному, сытому виду.
В то время как все в округе голодали, эти были с мясистыми лицами.
Они служили немцам.
Сердце забилось чаще. Костя отполз назад, за угол. Руки затряслись сильнее — не от страха, от злости. Он вспомнил бабушку, расстрелянную на площади. Вспомнил, как кто-то из своих донёс — «пять человек сказали, что ты прячешь». Может, эти.
— В общем, завтра утром — проверка в лесу, — сказал рыжий. — Велено всех, кто прячется, вылавливать. Детей особенно.
Комендант сказал: дети — это будущие партизаны.
— А что с ними?
— А то же, что со взрослыми. К стенке.
Костя стиснул зубы. Он вдруг понял, что нужно уходить. Быстро. Но сначала — еда.
Он обошёл избу с другой стороны, залез в погреб. Там нашёл кринку молока — прокисшего, но пить можно. Буханку хлеба — чёрствого, но целого. Горшок с салом. Схватил всё, сунул в мешок (свой самодельный из рубахи), и уже хотел уходить, как услышал шаги.
— Кто здесь? — рыжий стоял на крыльце, вглядываясь в темноту сарая.
Костя замер. Не дышал. Рука сама потянулась к поясу — но там не было нагана, он оставил его в лесу. Только нож.
— Чудится, — сказал второй полицай. — Вон, кошка пробежала.
— Пойдём, выпьем. Завтра рано вставать.
Шаги удалились. Костя выждал ещё минуту, потом выскользнул из сарая, перебежал двор, перемахнул через плетень. Побежал к реке — согнувшись, не оглядываясь. За ним никто не погнался.
Он перебрался по брёвнам, упал в камыши, отдышался. Потом пополз вверх, к лесу. Хлеб и молоко были при нём. Он нёс их, как самое дорогое в жизни.
— Колька! — прошептал он, добравшись до кустов. — Я принёс. Еда есть.
Колька лежал на боку, с закрытыми глазами.
Кося похолодел — показалось, что друг умер. Но тот открыл глаза, слабо улыбнулся.
— Живой, — прошептал. — Я же сказал — молись.
Они поели. Костя напоил Кольку прокисшим молоком, дал хлеба, намазал салом. Колька ел с жадностью, давился, плакал от облегчения.
— Кость, а там наши?
— Нет, — ответил Костя, убирая остатки. — Там полицаи. Завтра утром они идут в лес — ловить детей. Надо уходить. Далеко. Глубже в чащу.
— А мы куда?
— К партизанам. Если они есть — они где-то там, за болотами.
Костя подхватил Кольку, поставил на ноги.
Тот застонал, но встал.
С каждым часом он становился слабее, нога гнила всё сильнее. Но еда дала силы — маленькую, крошечную надежду.
— Пойдём, — сказал Костя. — Ещё километр. Потом отдохнём.
Они двинулись в лес. Костя нёс на плече винтовку, гранаты, мешок с едой и помогал Кольке.
Седая его голова тряслась, но он уже привык к этой дрожи.
Она стала частью его — как руки или ноги.
— Кость, — спросил Колька, когда они остановились перевести дух. — А ты этих полицаев… тех, которых видел…
— Запомнил, — ответил Костя. — Запомнил их лица.
— Что сделаешь?
Костя помолчал. Потом сказал глухо, глядя в темноту:
— Они сказали: дети — это будущие партизаны.
Пусть тогда сами боятся. Потому что дети — они страшнее взрослых.
Если выживут.
Они пошли дальше.
Лес шумел. Где-то за спиной осталась деревня, где пили молоко предатели и готовились к облаве. А впереди было болото, комары, холод и неизвестность.
Но Костя знал одно: он не вернётся туда, где живут полицаи.
Он вернётся туда с оружием. И тогда посмотрим, кто к стенке.
Он шёл, сжимая винтовку, и шептал в такт шагам:
— Убью. Убью. Убью. За бабушку. За Настю. За всех.
А звёзды над лесом горели холодно, как льдинки. И, казалось, смотрели на этого седого мальчика с удивлением: как он ещё жив?
Как тащит на себе друга, оружие и эту неподъёмную ношу — ненависть?
Но он нёс. И нёс.
Потому что кто-то должен был донести.
****
Они уходили в глубь леса всю ночь. Костя почти не чувствовал ног — они стёрлись в кровь ещё вчера, а сегодня просто превратились в два куска мяса, которые механически переступали по мху и корням. Винтовка оттягивала плечо так, что, казалось, ключица сейчас треснет. Колька висел на нём, почти без сознания, и каждый его шаг отдавался в Костину спину тупой болью.
— Кость… — прошептал Колька в какой-то момент. — Оставь меня. Спрячь под елкой. Сам иди.
— Заткнись, — ответил Костя уже без злости, просто потому что другие слова кончились.
Он нёс его, как мешок с картошкой — перекинув руку через плечо, придерживая за пояс.
Гнилая нога Кольки волочилась по земле, и Костя слышал, как друг скулит от боли, но не останавливался.
Лес редел. Всё чаще попадались поваленные деревья, покрытые мхом. Воздух стал влажным, тяжёлым. Запахло болотом — тиной, прошлогодней листвой, чем-то кислым и злым.
— Топь, — сказал Костя сам себе.
Он остановился на краю трясины. Впереди, на сколько хватало глаз, тянулось болото — кочки, жидкая зелёная трава, чёрная вода между ними. Местами торчали корявые сосёнки — чахлые, кривые, как старухины пальцы.
— Не пройдём, — прошептал Колька, заглядывая Костино лицо.
— Утонем.
— Пройдём, — твёрдо сказал Костя.
Он стал вглядываться в болото. Кое-где виднелись полоски более светлой травы — может быть, тропа. Местные ходили здесь за клюквой, за ягодой. Должен быть путь.
Они двинулись по болоту. Первым шёл Костя, ощупывая перед собой длинным шестом — нашёл его у опушки. Шест уходил в чёрную жижу на полметра, на метр. Костя ступал осторожно, перенося вес с пятки на носок. За ним, держась за ремень, плёлся Колька. Каждый его шаг — всхлип. Каждый шаг — тонкая молитва, чтобы земля не разверзлась.
Посередине болота Колька оступился.
Нога ушла в трясину по колено, чёрная вода хлынула через край рваного сапога. Он заорал — от боли, от страха, от отчаяния.
— Молчи! — зашипел Костя, хватая его за шиворот и выдёргивая из жижи.
— Замолчи, услышат!
— А кто здесь услышит? — рыдал Колька. — Только вороны да черти болотные!
Но он затих. Потому что где-то за лесом, оттуда, откуда они пришли, донёсся лай собак. Недалеко. Совсем недалеко.
— Полицаи, — выдохнул Костя. — Идут по следу. Надо быстрее.
Он потащил Кольку почти волоком, забыв про осторожность. Шест утопал в трясине, они проваливались, падали, поднимались.
Болото чавкало под ногами, будто радовалось, что к нему пожаловали такие лакомые куски — двое детей, почти мёртвых, почти беззащитных.
К вечеру они выбрались на сухой берег. Маленький островок посреди болота — несколько сосен, сухая земля, покрытая старыми иголками. Костя уложил Кольку под корнями, сам рухнул рядом.
Винтовка больно ударила по рёбрам, но он не снял её — боялся выпустить из рук.
— Они найдут нас? — прошептал Колька.
— Не должны. Болото следы скроет.
Костя посмотрел на свои ноги.
Они были в грязи, в каких-то пиявках — он содрал их, не глядя. Босые ступни распухли, пальцы казались чужими.
Он зачерпнул из лужи воды, напился. Колька тоже пил, морщась от привкуса торфа.
— Кость, — сказал Колька, когда стемнело. — А ты боишься?
— Чего?
— Умереть.
Костя долго молчал.
— Нет, — ответил он наконец. — Боюсь не успеть. Не убить тех, кто убил бабушку. И Настю. И учителя. И всех.
— А если они уже сдохли? Немцы? Вдруг их кто-то другой убил?
— Тогда найду других, — сказал Костя. — Этой грязи много. На всех хватит.
Он сжал рукоять винтовки.
В темноте блеснуло масло на затворе — может быть, лунный свет, а может быть, просто блеск в глазах мальчика, который уже не был мальчиком.
— Спи, — сказал он Кольке. — Я покараулю.
— А если уснёшь?
— Я не сплю теперь. Совсем.
Колька закрыл глаза.
Через минуту его дыхание стало ровнее — не сон, забытьё. Нога гнила, пахло всё сильнее. Костя отполз подальше, чтобы не чувствовать этот запах. Не от брезгливости — от бессилия. Если ногу не отрезать, Колька умрёт. А отрезать — нечем.
И некому.
Лес ночью жил своей жизнью. Где-то трещали ветки — может, зверь, а может, человек. Где-то ухала сова. Где-то в болоте вздыхала вода. Костя сидел с открытыми глазами, не шевелясь, и слушал. Голова тряслась, но он уже не обращал на это внимания.
Перед рассветом он услышал шаги. Не звериные — человеческие. Тяжёлые, уверенные. Несколько человек. Они шли с той стороны болота, откуда пришли Костя с Колькой. Шли прямо к островку.
Костя бесшумно поднялся, взял винтовку наизготовку.
Патрон был в стволе, предохранитель снят. Он прижался к стволу сосны, слился с корой.
Шаги приближались. Потом — голоса. Говорили по-русски, но без местного говора. Грубо, отрывисто.
— …ищи здесь. Следы в болоте пропали, но они не могли далеко уйти.
— Один точно раненый. Кровь на кочках.
Полицаи.
Костя стиснул зубы.
Их было трое — в серых фуфайках, с винтовками. У одного — фонарик. Луч скользнул по деревьям, упёрся в сосну, за которой прятался Костя.
— Давай сюда, — сказал тот, что шёл первым. — Выходи по-хорошему.
Костя не шелохнулся.
— Слышишь, пацан? Выходи. Мы тебя не тронем. Отведём в деревню, накормим.
Костя знал, что значит «накормим». Расстрел.
Полицай с фонарём подошёл ближе. Луч скользнул по колене Кольки, который лежал под корнями.
— Вон он! — заорал полицай и рванулся вперёд.
Костя выстрелил.
Первый раз — из засады, в упор. Полицай с фонарём охнул и осел на землю, выронив винтовку. Фонарь покатился по иголкам, уткнулся в кочку.
— Там! — второй полицай стал шарить в темноте. — Огонь!
Костя откатился в сторону, услышал, как пуля взрыхлила кору там, где он только что стоял.
Выстрелил снова — на звук, не глядя. И попал. Второй полицай вскрикнул, упал на колени.
Третий — молодой, с испуганным лицом — бросил винтовку и побежал. Костя не стал стрелять в спину. Патроны беречь надо.
Тишина. Только лёгкий стон раненого полицая. Костя подошёл к нему. Тот лежал на спине, сжимал живот — пуля попала в низ.
— За что? — прошептал полицай. — Мы ж свои…
— Нет, — сказал Костя. — Вы не свои.
Он подобрал винтовки и патроны. Убитых обыскал — нашёл сухари, кусок сала, флягу с водой. Всё забрал.
Колька под корнями не шевелился. Костя подумал, что друг умер от страха, но тот открыл глаза.
— Ты… их?
— Двоих.
— Убьют нас теперь. Точно убьют.
— Нас и так убьют, если найдут, — сказал Костя.
— Так хоть не даром.
Он переложил Кольку на новое место, подальше от трупов, дал ему сухарь и воды. Сам съел кусочек сала, запил из фляги.
— Уходить надо, — сказал он. — Сейчас, пока третий не привёл подмогу.
— Куда?
— Туда. — Костя кивнул в сторону, откуда не доносилось ни звука.
Они двинулись. Колька уже не шёл — он полз, опираясь на руки, волоча больную ногу.
Костя тащил его, как мог — то под мышки, то за ремень. Сам еле передвигал ногами, но нёс и винтовки, и трофейную еду, и гранаты.
За их спинами занимался рассвет. Серый, мутный, как щи из гнилой капусты. Где-то сзади застрекотал мотоцикл — немцы или полицаи на подмоге.
Костя не оборачивался. Он смотрел только вперёд — на чёрные стволы сосен, на клочья тумана, на этот бесконечный, страшный лес.
— Я всё равно выживу, — шептал он, сжимая рукоять винтовки.
— Выживу и убью их всех.
Ему было девять. И он уже знал, что слова — это единственное, что остаётся у человека, когда от него уходит всё остальное.
Лес молчал. Но он слышал.
. Продолжение следует.
Глава 5