В подъезде на шестой линии Васильевского острова сильно пахло кошачьим кормом. Домофон не работал, дверь была подпёрта кирпичом. Анна вошла и сразу увидела на лестнице двух оперативников в гражданском, которые курили, стряхивая пепел в пластиковый стаканчик.
— Четвёртый этаж, — сказал один из них, не дожидаясь вопроса.
На четвёртом этаже дверь квартиры была открыта. Перед ней стоял мужчина в защитной куртке-парке поверх серого вязаного свитера. Высокий, крепкий, но не громоздкий, со светло-русыми волосами, остриженными коротко, по-армейски. Левую бровь пересекал старый белый шрам, от которого бровь казалась надломленной, и из-за этого лицо имело выражение вечного лёгкого скепсиса, даже когда он не хотел этого.
Он посмотрел на Анну, потом на её удостоверение, потом снова на неё.
— Вы от Беркутова?
— Анна Воронина, судебный психиатр.
Он кивнул, не протянув руки.
— Зарубин, восьмой отдел. Идёмте.
Квартира была небольшая, однокомнатная, с кухней направо и комнатой прямо. В прихожей уже работал криминалист в перчатках, снимал следы с дверной ручки. Пахло жасмином, слабо, как из давно открытой жестянки, и чем-то ещё, сладковатым, которое Анна не смогла определить.
Она вошла в комнату и остановилась.
На диване лежала женщина в свадебном платье.
Платье было длинное, молочного цвета, с высоким воротом. Волосы женщины, тёмные, короткие, были расчёсаны и уложены по пробору. Губы подкрашены бледно-розовой помадой. Руки сложены на груди, пальцы переплетены. На безымянном пальце левой руки блестело тонкое золотое кольцо. Глаза закрыты.
Если бы не сероватый оттенок кожи на скулах и неподвижность, которую живой человек не способен изобразить, Анна приняла бы её за спящую невесту, задремавшую перед свадьбой.
Рядом с диваном стоял низкий столик. На нём две чашки чая, одна с незабудкой, другая синяя. Чай давно остыл, на поверхности плёнка. Толстая белая свеча в блюдце, догоревшая на треть. И деревянная рамка, прислонённая к настольной лампе.
— Марина Юрьевна Резанцева, двадцать восемь лет, администратор частной клиники на Петроградской, — сказал Зарубин за её спиной. — Не вышла на работу вчера, коллега позвонила, потом приехала, дверь была не заперта. Вызвала скорую. Скорая вызвала нас.
Анна не обернулась. Она смотрела на чашки.
— Две чашки, — сказала она.
— Видим, — ответил Зарубин.
— Он пил с ней чай. Сидел за этим столиком, пил чай, а потом её убил. Или наоборот, сначала убил, а потом налил чай заново, чтобы всё выглядело правильно.
Зарубин промолчал. Зарубин чуть качнул головой, едва заметно. Ему не нравилось, когда кто-то начинал выводы раньше, чем эксперт закончил осмотр. Анна это видела, но остановиться не могла.
Из кухни вышла женщина лет шестидесяти, невысокая, полная, в казённом халате поверх толстого свитера. Лицо было широкое, обветренное, с тяжёлыми мешками под глазами и тонкими бесцветными губами. В правой руке она держала термос, зелёный, с наклейкой, на которой кто-то маркером нарисовал профиль Ленина. Анна узнала её сразу.
— Тамара Николаевна.
— А, Воронина. Давно тебя не посылали на живое. — Розина отвинтила крышку термоса, налила себе кофе и сделала глоток. — Хотя тут, конечно, не живое.
— Что скажете?
— Скажу, что мне не нравится этот чай, — Розина кивнула на столик. — Жасминовый. Я жасминовый терпеть не могу. А он его специально принёс, жестянка на кухне стоит, «Hyson», у неё такого не было, я проверила шкаф. Он принёс ей чай и принёс ей платье. Заботливый, сука.
Зарубин достал блокнот.
— Причина смерти?
— Предварительно, отравление. Скорее всего снотворное в чае, я возьму на анализ. Следов насилия нет, инъекций нет, удушения нет. Он её не тронул. Он её уложил. — Розина сделала ещё глоток. — Платье винтажное, я бы сказала шестидесятые, может семидесятые. Не её размер, великовато в плечах. Он его подколол булавкой изнутри, я нашла. Помада Maybelline, тон светло-розовый. У неё в ванной такой помады нет. Он принёс помаду тоже.
Анна слушала, и с каждым словом Розиной картина в её голове не прояснялась, а наоборот, становилась сложнее. Это было не убийство в привычном смысле. Не месть, не ревность, не ограбление, не случайность. Это была постановка. Кто-то пришёл к Марине Резанцевой с платьем, кольцом, чаем, помадой, свечой, рамкой и двумя зубными щётками и устроил ей свадьбу. Свадьбу, на которую невеста не могла возразить.
— Две зубные щётки? — спросила Анна.
— В ванной, — подтвердила Розина. — Её старая и новая, синяя, в одном стакане. Он поставил свою рядом с её.
Зарубин записывал. Анна подошла к столику и присела на корточки перед рамкой. Двенадцать на восемнадцать, простая, деревянная, без паспарту. Внутри рамки ничего не было. Серый картон.
Она смотрела на пустую рамку, и пальцы на левой руке сжались сами, ногти впились в ладонь.
Платье укладывалось в фетиш. Кольцо в одержимость. Чай, помада, свеча, щётки в ритуал. Но пустая рамка не укладывалась ни во что, кроме одного.
Он ждал. Он собирался вернуться и вставить фотографию. Их совместную фотографию, которой ещё не было, потому что он только начал.
— Зарубин, — сказала Анна, не вставая с корточек.
— Да.
— Вот это, — она показала на рамку, — самое страшное в этой комнате.