САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СРЕДА, 10 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Миша стоял у окна на лестничной площадке второго этажа, грел IQOS и смотрел во двор. Анна Воронина вышла из подъезда, постояла секунд пять, глядя вверх на окна четвёртого этажа, потом повернулась и пошла к арке.
Смотрит снизу вверх. Как в театре, на сцену.
Он затянулся. Стержень был почти пустой, индикатор мигал оранжевым, но Миша не менял, потому что следующий был последний, а до ларька у Литейного ещё час.
Розина вышла за ним на площадку, термос в руке, зелёный, с Лениным.
— Ну и как тебе психиатр? — спросила она.
— Нормально.
— Не ври. Тебе не нравится.
Миша промолчал. Розина отвинтила крышку, налила себе кофе и сделала глоток, громко, с причмоком.
— Она толковая, Миш. Я её помню по практике, лет десять назад. Тихая была, но видела такое, что мы с тобой пропускали.
— Тамара Николаевна, я ничего не пропускаю.
— Ты пропускаешь, когда злишься.
Он не стал спорить. Розина допила, завинтила крышку и ушла обратно в квартиру. Миша остался на площадке. Двор был тесный, колодец, три стены жёлтого кирпича и одна серая, с трещиной по всей длине. Внизу стояли два мусорных бака и чья-то «Нива» цвета хаки с разбитым левым зеркалом. Снег падал мелко и косо, не долетая до асфальта.
Ему не нравилась Воронина. Не как человек, он её не знал как человека, а как факт. Беркутов прислал психиатра на его дело, и это значило одно: наверху считают, что опер не справится сам. Миша работал в восьмом отделе пять лет. Четырнадцать раскрытых убийств, два висяка, один из которых закрыли по сроку давности. Это была нормальная статистика, лучше средней по управлению, и он это знал, потому что проверял.
Второй висяк он не проверял. Второй висяк проверял его.
Кислов, Андрей Павлович, сорок один год, водитель маршрутки номер 39, Купчино — Московская. В августе двадцать второго забрал восьмилетнюю Леру Самойлову из двора на Бухарестской, посадил в свою личную машину, «Ладу Приору» серебристого цвета, и увёз. Миша вёл дело. Кислова задержали через шесть часов, на трассе М-11, у поворота на Тосно. Лера была на заднем сиденье, живая, в одеяле, с пакетом сока «Добрый» и половиной шоколадки «Алёнка». Кислов не сопротивлялся, сказал, что хотел «просто погулять».
Миша допрашивал его восемь часов. Кислов сознался, отказался, сознался снова и замолчал. Адвокат приехал в два ночи, потный и злой, с портфелем, в котором лежала жалоба на процессуальные нарушения. Миша допустил ошибку: не вызвал понятых при изъятии телефона Кислова в машине. Телефон исключили из доказательств. Без телефона рассыпалось всё, что на нём было: переписки и фотографии площадок, маршруты мимо школ. Кислова отпустили под подписку. Через два дня он уехал к матери в Саратов, и больше его никто не трогал.
Леру Миша видел один раз после этого, в коридоре следственного комитета на Захарьевской. Она сидела на стуле, ноги не доставали до пола, и раскачивалась вперёд-назад, мерно, как маятник. Мать стояла рядом и не смотрела на Мишу.
Это было полтора года назад. Миша чуть не написал рапорт, не написал, неделю пил и вернулся на работу. Олег встретил его фразой «а, Зарубин, ты же на больничном был», и Миша кивнул, хотя на больничном не был.
С тех пор он не доверял людям, которые приходили «помогать». Помощь означала, что ты облажался. Психиатр, консультант по поведенческому анализу — они приходили, когда наверху решали, что опер сам не вытянет. И каждый раз опер не вытягивал, но не потому что не мог, а потому что ему мешали.
Воронина стояла над рамкой и говорила: «Вот это — самое страшное в этой комнате». Красивая фраза. Может, даже правильная. Но Мише не нужны были красивые фразы, ему нужен был тот, кто принёс рамку. Отпечаток и запись камеры, свидетель, который видел мужчину с холщовым мешком у подъезда. Из этого строят дела.
Он достал из кармана ириску «Кис-кис», развернул, положил под язык. Привычка осталась с тех пор, как бросил сахар в кофе, два года назад, после того как стоматолог на Невском сказал ему: «Ещё год, и мне нечего будет лечить». Миша не бросил кофе, бросил сахар, но рот требовал чего-то, и ириска заняла это место. Он покупал их в ларьке у Литейного, по четыре рубля штука, у Феди, который знал его по имени и никогда не спрашивал, как дела.
IQOS погас. Миша вытащил стержень, убрал в карман, посмотрел на часы. Девять сорок две. Криминалист ещё работал, Розина собирала образцы чая, тело увезут через час. Делать на месте больше было нечего.
Он спустился во двор. Снег сел на куртку и на волосы. Миша застегнул парку до подбородка, сунул руки в карманы и пошёл к машине. Его «Форд Фокус», тёмно-синий, двенадцатого года, стоял у забора через два дома, потому что ближе места не было.
В машине он сел, не заводя двигатель, и минуту смотрел в лобовое стекло. Снежинки ложились на стекло и таяли, оставляя мелкие водяные точки.
Воронина видела что-то в той комнате. Что-то, чего он пока не видел. Пустая рамка, и её голос, когда она сказала про неё, был не для эффекта. Она говорила так, как говорят люди, которые узнали что-то и не обрадовались. Миша таких людей допрашивал и отличал от тех, кто играет.
Она не играла. И это его раздражало больше всего.
Он завёл двигатель, включил печку, подождал, пока тёплый воздух пошёл из решёток, и выехал со двора. На шестой линии было пусто, только бабка с сумкой-тележкой переходила дорогу, не глядя по сторонам.
Ладно, Воронина. Я буду тебя терпеть, пока ты не сделаешь чего-нибудь полезного. Или пока не уйдёшь сама.