САНКТ-ПЕТЕРБУРГ,
СРЕДА, 10 ЯНВАРЯ 2024 ГОДА
Кабинет Беркутова находился на третьем этаже здания на Литейном, 4, в конце коридора с линолеумом, который, по слухам, не меняли с девяносто второго года. Анна шла по этому коридору и считала двери. Четвёртая слева, табличка «Беркутов И. С.», латунная, привинченная криво, нижний правый угол отошёл от дерева.
Она постучала.
— Открыто.
Кабинет был маленький, с одним окном на внутренний двор. Стол и два стула, шкаф с папками, на подоконнике транзисторный приёмник «Океан», выключенный. Над столом висел портрет Столыпина в деревянной раме. Не репродукция, а фотография портрета, распечатанная на матовой бумаге и вставленная в раму от сертификата. Анна заметила это ещё в первый свой визит, три года назад, и тогда спросила. Беркутов ответил: «Репродукция стоит четыре тысячи. Распечатка — восемь рублей. Столыпин бы одобрил».
Беркутов сидел за столом, левая рука лежала на стопке бумаг, правая держала карандаш. Он был худой, с длинным лицом и тёмными глазами, которые смотрели на собеседника не мигая, и от этого казалось, что он слушает не слова, а то, что между ними. Волосы седые, зачёсанные назад. Костюм серый, тот же, что в прошлый раз, и в позапрошлый. Анна не была уверена, что у него есть второй.
— Садитесь, Анна Юрьевна. Чай?
— Нет, спасибо.
— Правильно. У меня плохой чай.
Он положил карандаш, сложил руки на столе и стал ждать. Беркутов умел ждать. Он не задавал наводящих вопросов и не торопил. Просто сидел и смотрел, и молчание в его кабинете не было неловким, оно было рабочим, как пауза между фразами на допросе.
Анна достала из сумки блокнот, раскрыла на странице, которую исписала в такси по дороге с Васильевского. Почерк был мелкий, строчки шли криво, потому что такси трясло на булыжнике у Стрелки.
— Предварительно, — сказала она. — Мужчина. Тридцать — сорок лет. Живёт один. Не женат или разведён давно.
Беркутов не записывал. Он запоминал.
— Физически не крупный. Марину он перенёс на диван, но не поднимал, а довёл, она шла сама, пока ещё держалась на ногах. Значит, ему не нужна физическая сила, и он это знает. Он не из тех, кто нападает.
— Отравление?
— Розина считает, что снотворное в чае. Анализ покажет. Но сам способ важен: он не хочет причинять боль. Он хочет, чтобы она уснула, а когда проснулась, всё было бы уже готово. Только она не проснулась.
Беркутов чуть наклонил голову. Это был его жест вместо вопроса.
— Он не насильник, — продолжила Анна. — Одежда не снята ради сексуального контакта, она снята ради ритуала. Платье свадебное, кольцо и помада. Две чашки, две щётки. Он выстроил сцену. Не для нас и не для неё, а для себя. Он хотел увидеть, как это выглядит.
— Как что выглядит?
— Семья.
Беркутов молчал. За окном по двору прошёл кто-то в форме, хлопнула дверь.
— Он не коллекционирует тела, — сказала Анна. — Он коллекционирует образ. Платье, кольцо, чай, свеча, рамка. Каждый предмет принесён заранее и подобран с заботой. Платье винтажное, не новое, он его искал. Помада куплена отдельно, не её. Чай тоже не её, у Марины такого не было в шкафу. Он пришёл с полным набором.
— То есть он готовился.
— Месяцы. Он знал её. Приходил к ней, пил чай, знал, на какой полке стоит гостевая чашка. Это не случайная жертва. Он её выбрал, познакомился, вошёл в доверие и дождался момента.
Беркутов взял карандаш, покрутил между пальцами, положил обратно.
— Пустая рамка, — сказал он.
Анна кивнула. Она ждала этого вопроса.
— Рамка стоит на столике, прислонена к лампе. Двенадцать на восемнадцать, деревянная, без паспарту. Внутри ничего. Серый картон. Всё остальное в этой комнате было закончено. Платье, кольцо, чашки, свеча, щётки. Рамка — единственное, что он оставил пустым.
— Забыл?
— Нет. Этот человек не забывает. Он подколол платье булавкой изнутри, потому что оно было велико в плечах. Он принёс помаду нужного тона. Он снял мерку пальца, пока она спала перед телевизором. Он не забывает.
— Тогда зачем пустая рамка.
— Потому что фотографии ещё нет. Он оставил место для совместного снимка, которого не существует. Он думает, что вернётся и вставит его. Или он думает, что этот снимок появится позже, с другой. Так или иначе, рамка означает, что он не закончил. Марина для него — не итог, а начало.
Беркутов встал, подошёл к окну, посмотрел во двор. Транзистор стоял рядом с его локтем. Анна знала, что по вечерам он слушает трансляции из Филармонии, и однажды целое совещание задержал на двадцать минут, потому что передавали Шостаковича и он не хотел выключать.
— Сколько у нас времени? — спросил он, не оборачиваясь.
— Не знаю. Между подготовкой и действием у него прошло около четырёх месяцев, если считать от первого визита в ноябре. Но это была первая. Он пробовал. В следующий раз подготовка будет короче, потому что он уже знает, что ему нужно.
— Следующий раз.
— Да. — Анна закрыла блокнот. — Он придёт снова. Скоро.
Глава 5: