Осенью 1925 года в московской квартире на Брюсовом переулке зазвонил телефон. Зинаида Райх сняла трубку и узнала голос, от которого отвыкала три года. Есенин говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что их вот-вот прервут. «Зина, уезжай. Увози детей. Пока ещё можно». Она положила трубку, не ответив ни слова.
А через два месяца его нашли в номере «Англетера». И до самого дня её собственной смерти, до той июльской ночи 1939 года, когда в её квартиру войдут двое неизвестных, она будет помнить именно этот звонок. Не стихи, не скандалы, не его побои и не рождение детей. Этот хриплый, предсмертный уже голос и своё молчание в трубке.
Почему она осталась? Что держало её в стране, которая медленно, но верно затягивала петлю вокруг всех, кто был хоть сколько-нибудь заметен?
Весна 1917 года, Петроград. Редакция левоэсеровской газеты «Дело народа». Двадцатидвухлетняя Зинаида работала секретарём, правила гранки, печатала под диктовку. Волосы её были собраны в тугой узел, а на указательном пальце правой руки всегда темнело чернильное пятно. Она гордилась этим пятном, как солдат гордится мозолью. В тот апрельский день в редакцию вошёл молодой человек в голубой рубахе навыпуск. Румянец на щеках, васильковые глаза, сапоги, начищенные до блеска. Он принёс стихи.
Ей в тот момент показалось, что это не поэт, а персонаж из деревенской сказки, каким-то образом забредший в редакционную комнату с табачным дымом и телефонным грохотом. Он читал стихи вслух. Читал нараспев, чуть покачиваясь с пятки на носок. Зинаида слушала, продолжая стучать на машинке. Потом остановилась. Потом просто смотрела.
Через три месяца они обвенчались в деревенской церквушке под Вологдой. Венчание было странным, почти тайным: ни родителей, ни друзей. Невеста в белой блузке и тёмной юбке, жених в сюртуке с чужого плеча. На обратной стороне свидетельства о браке он написал карандашом: «Зина, будь моей женой. Всегда».
Всегда продлилось четыре года. В 1918-м у них родилась Татьяна. Есенин, увидев дочь впервые, отшатнулся и сказал странную фразу: «Рыжих в роду Есениных не было». Зинаида заплакала. Это были первые её слёзы в этом браке. Не последние.
Они жили то в Петрограде, то в Орле у её родителей, то в Москве по чужим углам. Есенин приходил под утро, пахнущий водкой и дешёвыми папиросами. Иногда приводил компанию. Иногда швырял в стену тарелку. Однажды ударил её беременную во второй раз Костей. Ударил наотмашь, раскрытой ладонью по лицу, за то, что она не так посмотрела на гостя. Она собрала вещи и уехала к родителям в Орёл. Вернулась через две недели. Он стоял на коленях. Обещал. Плакал. Читал новые стихи.
Так повторялось раз пятнадцать. В 1921 году, когда Косте исполнился год, она собрала детей и уехала окончательно. Есенин не удерживал. К тому времени он уже был увлечён другой. Имажинистские кафе, богемная жизнь, поездки в Берлин и Париж с Айседорой Дункан, которая была старше его на восемнадцать лет и ни слова не говорила по-русски. Зинаида осталась в Москве с двумя детьми, без профессии, без денег, без ясного будущего. Ей было двадцать шесть лет. И у неё был невероятно тяжёлый характер: гордый, вспыльчивый, не умеющий просить. Она поклялась себе, что к Есенину больше никогда не вернётся.
А потом в её жизни появился Мейерхольд. Всеволод Эмильевич Мейерхольд был старше её на двадцать один год. Невысокий, с профилем хищной птицы, с тонкими, вечно холодными пальцами. Он принимал её в свою театральную мастерскую без особого энтузиазма: приходят тут всякие бывшие жёны знаменитостей. Но через месяц работы он сказал одной из ассистенток: Эта женщина ходит по сцене, будто за ней горит дом. И при этом улыбается.
Он влюбился в неё быстро и безнадёжно. Не в её красоту, а именно в эту странную, нервную грацию, в умение одним движением головы передать то, над чем другие актрисы бьются неделями. Она же сначала просто училась. Она хотела профессии, опоры под ногами, хлеба для детей. Он предложил ей руку, сердце и своё имя для её детей. Татьяне было четыре, Косте два. Мейерхольд усыновил их официально, дал свою фамилию, записал в паспорте родным отцом. Для Зинаиды это было больше, чем любовь. Это было спасение.
Они расписались в 1922 году. Она вошла в его дом, в его театр, в его жизнь. И постепенно стала не просто женой режиссёра, а его главной актрисой, его Музой, его вторым «я». Он ставил «Ревизора», и она играла Анну Андреевну так, что зал замирал. Он ставил «Даму с камелиями», и она была Маргаритой Готье с фарфоровой шеей и глазами, в которых уже угадывалась её собственная, будущая гибель.
Ей было тридцать. У неё был дом, были дети, была сцена. Впервые в жизни она чувствовала то, что люди называют скучным словом «покой». И именно в этот момент из-за границы вернулся Есенин. Он вернулся из Европы и Америки другим человеком. Постаревшим в тридцать лет. С одутловатым лицом, с дрожащими руками, с привычкой внезапно замолкать на полуслове и смотреть в одну точку.
Айседора осталась в прошлом. Имажинисты разбежались. Друзья отвернулись или умерли. У него начались провалы в памяти: он не помнил, что говорил вчера, кому и зачем. Врачи осторожно произносили слово, которое тогда обозначало диагноз «алкогольный психоз», но ещё осторожнее добавляли: «и кое-что похуже». Он пришёл в театр Мейерхольда однажды вечером. Сел в первом ряду. Смотрел, как Зинаида играет. После спектакля подошёл к ней в гримёрку. От него пахло одеколоном и водкой.
- Вот как ты теперь. Актриса.
- Я теперь. Да.
Он смотрел на неё долго. Потом сказал:
- А дети? Они хоть помнят, что я их отец?
Она ответила:
- Они знают.
И ушла в гримёрную.
Но с этого вечера начались звонки. Сначала редкие, потом почти ежедневные. Он звонил поздно ночью, когда Мейерхольд уже спал. Говорил разное. Иногда читал стихи. Иногда плакал. Иногда угрожал. Но чаще всего повторял одну и ту же мысль, которая становилась всё настойчивее. Он говорил ей об этом в 1924-м. Потом в начале 1925-го. Потом той осенью, перед самой своей смертью.
Ты не понимаешь. Здесь всех передушат. Всех. Они только начинают. Возьми детей и беги. Хоть в Берлин, хоть в Париж, хоть к чёрту на рога. Я помогу с деньгами. У меня есть связи. Пока ещё можно, Зина.
Она слушала и не верила. Не верила в то, что поэт, пьяный и больной, способен видеть дальше, чем видит она, Мейерхольд, вся их театральная Москва. Вокруг бурлила жизнь. НЭП ещё не кончился, кафе на Тверской были полны, в театрах ставили что хотели, художники писали что хотели. Страна казалась огромным, невозделанным полем, на котором можно построить что угодно.
Куда я поеду? спрашивала она. Зачем? Кому я нужна там, без языка, без профессии, с двумя малышами? Там я буду никем. Здесь я актриса. Здесь у меня всё.
Он отвечал:
-Здесь у тебя будет могила.
Она вешала трубку.
Было ещё одно. То, о чём она не говорила даже себе. Мейерхольд. Он не поехал бы. Он не мог уехать, как не может уехать рыба из своего пруда. Его театр, его система, его реформа, его борьба с МХАТом, с Таировым, с Луначарским, со всеми. Всё это было здесь. И уехать без него она не могла. А он не уехал бы никогда. И она оставалась.
Была и третья причина, самая тёмная, о которой она не сказала бы никому. Гордость. Есенин бил её, предавал, унижал, бросил с двумя детьми на руках. И теперь она должна была слушать его советы? Бежать, потому что он велит? Нет. Она приняла решение остаться ещё и потому, что он просил уехать. Такой у неё был характер.
Утром двадцать восьмого декабря в квартиру на Брюсовом пришла телеграмма. Зинаида распечатала её на кухне. Мейерхольд стоял рядом. Она прочитала один раз, потом второй, потом села на табурет и беззвучно, без слёз, начала раскачиваться из стороны в сторону.
Сергей повесился. В Ленинграде. Она поехала в Ленинград одна. Мейерхольд не пустил её на панихиду, боялся за её сердце. Но она приехала в «Англетер», в тот самый номер. Её туда пустили, уже потом, когда тело увезли. На полу ещё оставались следы крови от пореза на руке. На столе лежал блокнот и ручка.
Она простояла в номере полчаса. Молча. А когда выходила, прошептала, ни к кому не обращаясь:
Только ты меня любил. Всё остальное было неправдой.
Потом, уже на лестнице, она упала. Просто осела на ступени, и её подхватили какие-то незнакомые люди. Через неделю её увезли в клинику для нервнобольных. Она пробыла там два месяца.
А когда вышла, всё вокруг уже начало медленно, почти незаметно меняться. В 1927-м умер Маяковский. В смысле, ещё был жив, но уже начинал тот самый путь, который через три года приведёт его к выстрелу. Вокруг один за другим исчезали люди. Сначала уезжали. Потом переставали печататься. Потом просто пропадали. Театр Мейерхольда ещё гремел. Зинаида играла главные роли. Ездили на гастроли в Париж, в Берлин. И вот тут случилось странное.
В 1930-м, в Париже, к Мейерхольдам подошёл один человек. Старый знакомый, актёр-эмигрант. Он сказал тихо:
Всеволод Эмильевич, Зинаида Николаевна. Не возвращайтесь. Оставайтесь здесь. Я помогу с документами. Поверьте мне.
Мейерхольд рассмеялся. Зинаида улыбнулась. Они в тот же вечер уехали на спектакль. Их просили остаться в Берлине. В Лондоне. И всегда они отказывались. Мейерхольд говорил: «Я русский режиссёр. Без России я никто». А Зинаида молчала и соглашалась.
Потом, много лет спустя, одна из её парижских знакомых напишет в мемуарах: «Я смотрела на Зину и видела, что она всё понимает. Всё. Она понимала лучше всех. Но не могла пойти против мужа. И, возможно, уже не могла пойти против собственного характера».
Есенин оказался прав на десять лет раньше, чем это стало очевидно всем. В 1934-м убили Кирова. Начались процессы. Газеты превратились в сводки с фронта: разоблачён, арестован, расстрелян. Список знакомых, с которыми они больше не увидятся, рос каждую неделю. Мейерхольд начал терять театр. Сначала отменили одну постановку. Потом вторую. Потом в газете «Правда» появилась статья, где его стиль называли «формалистическим извращением» и «чуждым народу». Он отвечал, спорил, ездил к Сталину, писал письма. Бесполезно.
Зинаида в 1938-м вышла на сцену последний раз. Это была «Дама с камелиями». Она кашляла настоящей кровью в третьем акте, потому что была уже больна. Её Маргарита умирала так, что в зале плакали. А через неделю театр закрыли. Просто закрыли. Без объяснений. Труппу распустили. Мейерхольду было шестьдесят четыре. Он остался без театра, без работы, без денег. Жил тем, что его брал к себе на репетиции Станиславский, его давний оппонент, из благородства и сочувствия.
А Зинаида, вместо того чтобы затаиться, села и написала письмо. Сталину. Длинное, отчаянное, гордое письмо, в котором она защищала мужа. Она писала о том, что его травят, что это несправедливо, что Мейерхольд любит родину и служит ей всю жизнь. Письмо, говорят, дошло. Говорят, Сталин прочитал его лично. Говорят, после прочтения сказал всего одно слово. Это слово никто не записал.
В июне 1939-го Мейерхольда арестовали в Ленинграде. Зинаида осталась в московской квартире на Брюсовом одна, с прислугой, с двумя собаками. Дети уже были взрослыми: Татьяне двадцать один, Константину девятнадцать. Она начала писать письма. В НКВД. Лично Берии. Снова Сталину. Она требовала свидания с мужем, требовала объяснений. Друзья в ужасе шептали ей: «Зина, замолчи. Ты погубишь и его, и себя, и детей».
Она отвечала:
Я русская актриса. Я не умею молчать.
Она продолжала писать. Ходила по инстанциям. Кричала в кабинетах. Однажды, вернувшись домой, сказала дочери странную фразу:
- Кажется, я начинаю понимать, что он говорил мне тогда. По телефону.
Татьяна спросила:
- Кто?
Зинаида не ответила.
В эту ночь в квартире Зинаиды Райх оставались только она сама и домработница. Дети были на даче. Около полуночи в квартиру позвонили. Зинаида открыла. Вошли двое мужчин. То, что было дальше, следствие потом реконструировало по следам борьбы. Она сопротивлялась отчаянно. Ей перерезали горло, но она ещё жила. Её били ножом в грудь, в живот, в лицо. Семнадцать ножевых ран. Она доползла до окна, попыталась закричать. Её ударили ещё раз. Соседи слышали крики. Никто не открыл дверь. Никто не позвонил в милицию. Тогда так не делали.
Когда утром домработница вернулась из магазина, она нашла Зинаиду в гостиной, в луже крови, уже остывающей. На ковре, который она сама выбирала десять лет назад в комиссионке на Арбате. Дело об убийстве открыли. Закрыли через несколько месяцев. Официально преступников не нашли. Квартиру у Мейерхольда отобрали в течение двух недель, ещё до похорон. В неё вселился шофёр Берии с семьёй. Вещи Зинаиды выбросили или разворовали.
Среди этих вещей была жестяная коробка из-под печенья. В коробке лежали письма. Пачка писем, перевязанных выцветшей розовой ленточкой. На конвертах стоял обратный адрес: «Есенин С. А.». Коробку выбросили, не открыв. Он не знал о смерти жены до самого конца. Ему не сказали. На допросах он подписал всё, что от него хотели, его пытали. Последние письма из внутренней тюрьмы он писал Зинаиде, не зная, что она уже полгода как мертва.
Его расстреляли второго февраля 1940 года. Тело сбросили в безымянную могилу на Донском кладбище. Реабилитировали посмертно в 1955-м. Дети Зинаиды выжили. Татьяна и Константин прожили долгие жизни. Оба не любили вспоминать о родителях вслух. Константин стал инженером. Татьяна — педагогом. Внуки Есенина и Зинаиды Райх ничем не знамениты, и это, возможно, лучшее, что могло с ними случиться.
Если выложить все причины, которые мы знаем, в одну строку, получится следующее: Она не поверила Есенину, потому что он был пьян и болен. Она не уехала из-за Мейерхольда, который был частью русской сцены и не мыслил жизни вне её. Она не уехала, потому что любила русский язык, русский театр, свою роль, свой Брюсов переулок, свой кусок московского неба в окне. Она не уехала из гордости: не могла она, Зинаида Райх, бежать из страны, как беглянка, из-за слов человека, который когда-то её бил. Она не уехала потому, что никто всерьёз не верил, во что превратится страна к концу тридцатых.
Но была и другая причина. Та, о которой она, возможно, думала в последние минуты своей жизни, когда ползла к окну на Брюсовом, оставляя на паркете кровавый след. Она была актрисой. А актриса уходит со сцены только тогда, когда её уводят. Сама она не уходит никогда.
Вот и вся история. В одном из музейных хранилищ Москвы лежит фотография 1923 года. На ней молодая женщина в тёмном платье стоит у окна театральной гримёрной. За её спиной видно отражение: мужчина в пенсне, с тонкими пальцами, что-то говорит ей, наклонившись к плечу. Это Мейерхольд. А в нижнем углу фотографии, там, где обычно проставляют дату, чьей-то рукой, карандашом, очень слабо, почти стёрто, написано одно слово: Бегите. Почерк не её. И не Мейерхольда. Кто написал, когда и зачем, до сих пор никто не выяснил.
Может быть, это вообще не имеет никакого отношения к ней.
А может быть, имеет. Вы как думаете?
Спасибо, что прочитали до конца.