Париж, отель «Крийон», май 1912 года. В маленьком номере на втором этаже Сергей Дягилев протянул своему премьеру белый конверт. Вацлав Нижинский принял его двумя пальцами, не глядя, и сунул во внутренний карман пиджака. Сумма внутри была меньше, чем получала в тот месяц любая из ведущих танцовщиц труппы. Вацлав знал об этом. Дягилев знал, что Вацлав знает. Ни один из них не произнёс ни слова.
Это продолжалось пять лет. Петербург, 1907 год. В актёрском общежитии при Императорском театральном училище пахло подгоревшим молоком, сырым паркетом и чужим потом. Вацлаву было восемнадцать. Он делил комнату с младшими, спал на жёсткой койке и каждое утро вставал в половине седьмого, чтобы успеть к разминке.
Его мать Элеонора, бывшая танцовщица, жила в дешёвой квартире у Обводного канала и штопала бельё у чужих людей за гроши. Брат Станислав лежал в психиатрической лечебнице. Сестра Броня танцевала в том же училище.
Это был мир, в котором денег не было никогда и ни у кого. Сергею Павловичу Дягилеву в том году исполнилось тридцать пять. Он ходил в цилиндре, носил выправленные у лучшего портного пальто, обедал у «Кюба» и у «Медведя», держался так, будто весь Петербург ему должен и вот-вот расплатится. На самом деле должен был он. Квартира на Замятином переулке жила в кредит. Обеды оплачивались «до среды», сотрудники журнала «Мир искусства» получали жалованье, когда получали. И всё же вокруг него уже складывалось особенное поле, в которое втягивались молодые, талантливые, голодные.
Их познакомил князь Павел Львов, один из покровителей Вацлава. Встреча произошла в ресторане «Кюба» зимой 1908 года. Юноша сидел, опустив голову, и молча ел. Дягилев смотрел на его руки, лежащие на скатерти рядом с тарелкой: маленькие, сильные, с коротко подстриженными ногтями и странно выпуклыми костяшками. Потом он посмотрел ему в лицо.
Вацлав поднял глаза всего раз, и этого оказалось вполне. Через два месяца князь Львов уехал в свои имения. Дягилев занял его место. Это значило: оплаченное жильё, новое пальто, учителя французского, билеты в ложу, обеды в «Контане». Это значило также, что Вацлав больше не принадлежал себе.
Он и не умел принадлежать себе. С пяти лет его учили слушаться: сначала мать, потом учителей, потом начальство императорских театров. На сцене он становился другим существом, почти божеством, но за сценой оставался послушным, молчаливым, пугливым мальчиком, который не знал, сколько стоит буханка хлеба и как пишется слово «контракт».
Дягилеву именно такой и был нужен. Весной 1909 года случился первый парижский сезон. Театр «Шатле», переполненный зал, реплики дипломатов в ложах, запах пудры, грима, разогретой канифоли и ещё чего-то особенного, парижского, чего в Петербурге не бывало. Нижинский вышел в «Павильоне Армиды» и за три минуты стал легендой. На следующее утро все газеты Франции писали одно имя.
Сергей Павлович в то утро сидел в кафе «Де ля Пэ», пил шоколад и читал рецензии вслух, водя пальцем по строчкам. Вацлав сидел рядом. Он не понимал по-французски ни слова. Когда Дягилев доходил до особенно восторженного пассажа, он останавливался, поднимал глаза и переводил. Вацлав кивал. Улыбался уголками губ. Молчал.
Деньги за сезон получил Дягилев. Он их получил по контракту с театром и от частных жертвователей. Нижинский получил содержание. Содержание это как? Комната в хорошем отеле, счёт в ресторане, новые ботинки, визитка портного, мелочь в кармане на таксомотор. Жалованье, которое можно было бы откладывать, копить, посылать матери, ему не платили. Вместо этого оплачивались его потребности. Так было принято.
Это был первый уровень ловушки. Второй уровень был тоньше. Дягилев внушал своему премьеру мысль, что деньги его не касаются. Что он, Нижинский, принадлежит искусству, а вся эта грязная бухгалтерия остаётся на плечах импресарио. Искусство не должно думать о счетах. Искусство должно прыгать.
И искусство прыгало. В 1910 году в Париже на премьере «Шехеразады» Нижинский в роли Золотого раба проделал то, чего до него не делал ни один танцовщик Европы. Критик Жан Кокто писал потом, что видел не человека, а гибкую золотую молнию. В зале сидела Мися Серт и плакала в кружевной платок. Мужчины в партере вскакивали. Женщины роняли веера.
За этот вечер Дягилев выдал своему премьеру сто франков на карманные издержки. Нижинский тогда первый раз удивился. Не возмутился, нет, просто удивился. Он держал в ладони четыре банкноты и смотрел на них так, будто они были бумажками из другого мира. Он знал, что главная из танцовщиц, Ида Рубинштейн, за этот же сезон получила десять тысяч. Он слышал это случайно, в коридоре, когда Дягилев с Нувелем обсуждали бюджет.
Он мог бы спросить. Мог бы сказать: «Серёжа, а почему?» Он не спросил. Есть люди, которые рождаются с внутренним счётчиком справедливости. Они чувствуют несправедливость кожей и немедленно говорят о ней. Вацлав Нижинский родился без этого счётчика. Или потерял его очень рано, где-то между отцом, бросившим семью, и больницей, куда увезли брата. Он научился молчать раньше, чем говорить. Молчание было его первым родным языком. А вторым был танец.
Марсель Пруст, впервые увидев его на сцене, написал другу: «Это уже не танец. Это метафизика тела». Метафизике платили меньше, чем кордебалету. Этот факт Вацлав не обсуждал ни с кем.
В труппе его за это не любили. Точнее, любили как артиста, но презирали как человека. Шептались: если молчит, то согласен. Раз согласен - ничтожество. К богу на сцене подходили за автографом. Человека в коридоре обходили, не здороваясь. Он это замечал. Он это терпел.
У него была одна защита: работа. С утра он был в студии. Делал станок. Растягивался так, что девочки из кордебалета пугались, подглядывая. В полдень репетировал новое. В два часа обедал, часто один, в тишине, уткнувшись в тарелку. В три снова шёл в зал. Вечером спектакль. После спектакля, если Сергей Павлович звал, ужин в ресторане, где Вацлав сидел в углу и слушал, как импресарио шутит с Бакстом, Бенуа, Стравинским, Фокиным. Потом возвращались в отель. Вацлав раздевался в соседней комнате.
Такая была жизнь. Ещё был один уровень ловушки, третий и самый страшный. Дягилев внушал Нижинскому, что тот ничего не стоит без него. Что без него он будет никем, мальчиком на побегушках в провинциальной труппе, безвестным, голодным, нищим. Сергей Павлович не говорил этого прямо. Он обронял фразу то тут, то там. В карете: «Помнишь, как тебя чуть не выгнали из Мариинского, Ваца?». За ужином, при гостях: «Мы с тобой птицы одного полёта, только я умею летать против ветра, а ты ещё нет». Перед премьерой: «Не бойся, я с тобой. Без меня ты не справишься».
Нижинский верил. Он и правда не знал, как устроен мир за пределами зала. Он не умел покупать билеты. Не умел заказывать ужин во французском ресторане. Не умел говорить с журналистами. Всё это делал Сергей. И вот за это «всё это» он и платил своему гению по сто франков на таксомотор.
В мае 1912 года Нижинский поставил свой первый балет. «Послеполуденный отдых фавна» по Дебюсси, по рисунку самого Вацлава, по замыслу, который он вынашивал полгода. Он работал с сестрой Броней, ставшей его первым ассистентом. Он работал с Бакстом. И он работал в одиночестве, поздно вечером, в пустом зале, когда Дягилев уже спал.
Это был первый раз, когда он создавал сам. Премьера в театре «Шатле» 29 мая 1912 года закончилась скандалом. Нижинский в финале балета, лёжа на шарфе нимфы, сделал жест, который парижская публика сочла непристойным. Газета «Фигаро» разразилась статьёй Гастона Кальметта: «Нам показали не искусство, а фавна с неприличными и зверскими движениями эротизма». На следующий день в защиту балета выступил Огюст Роден, и началась война в прессе. Дягилев был счастлив.
Скандал — это касса. Касса — это следующий сезон. Следующий сезон — это новая слава. Он в тот же день позвонил в редакцию «Матэн» и дал интервью, в котором защищал своего премьера. Он не спал всю ночь, сочиняя письма, принимая гостей, отвечая телеграммами. Нижинский сидел у окна в их номере, смотрел на ночной Париж и молчал.
На следующий вечер Сергей Павлович вручил ему конверт. Внутри были франки. Меньше, чем получил бы хороший техник сцены за месяц. Вацлав открыл конверт впервые при нём. Он посмотрел. Потом поднял глаза. Потом снова посмотрел в конверт. Дягилев уже сидел за письменным столом и писал.
Вацлав хотел сказать: «Серёжа, это мой балет».
Он сказал: «Спасибо».
Это «спасибо» он запомнил на всю жизнь. Позже, в 1919 году, в швейцарской клинике, в своём страшном дневнике он напишет: «Я поблагодарил его. Я сам поблагодарил человека, который украл у меня работу и деньги. Я виноват в этом больше, чем он. Я согласился».
Но до дневника оставалось ещё семь лет. А пока был 1912 год, победа, скандал, триумф и тихое, липкое чувство в груди, для которого у Вацлава не было слова ни по-русски, ни по-польски.
Он не знал, что это слово — «унижение».
Зима 1912-1913 года стала самой тяжёлой. Нижинский начал работать над «Весной священной» Стравинского. Это был балет не просто новый, это был балет противоестественный. Ритмы, которых не знало европейское ухо. Движения, против которых восставало тело, привыкшее к классике. Он репетировал с кордебалетом по восемь часов в день. Девушки плакали. Парни ругались сквозь зубы. Стравинский приходил в зал и кричал, что его музыку не понимают. Дягилев стоял в глубине, скрестив руки, и иногда говорил что-нибудь короткое, обычно обидное.
Вацлав вёл репетиции молча. Показывал движение. Возвращал танцовщика на место. Снова показывал. Если получалось, кивал. Если не получалось, просто ждал. Он похудел так, что костюм болтался на нём, как на вешалке. Он почти не спал.
29 мая 1913 года, ровно через год после скандала с «Фавном», состоялась премьера «Весны священной» в только что построенном Театре Елисейских Полей. В зале свистели и кричали. Зрители стали драться между собой. Одна дама ударила другую веером по лицу. Полиция увела из зала нескольких человек. Сен-Санс демонстративно вышел посреди первого действия.
Нижинский стоял в закулисье, в темноте, схватившись руками за штангу, и выкрикивал счёт танцовщикам, потому что они перестали слышать оркестр. Его лицо было мокрым от пота. Рубашка прилипла к спине. Где-то в дальнем углу зала, в ложе, сидела молодая венгерка по имени Ромола де Пульски. Она приехала в Париж специально ради него. Она смотрела не на сцену, а за кулисы.
После спектакля Дягилев, Стравинский, Кокто и Нижинский поехали в открытом автомобиле по ночному Парижу. Дягилев сидел рядом с Вацлавом и плакал. Стравинский был взбешён. Кокто декламировал Пушкина. Только Вацлав молчал. Он смотрел на огни бульваров и думал о том, что завтра утром он снова пойдёт в класс.
За «Весну священную» он не получил ничего. Его содержание осталось тем же. Этим летом труппа должна была ехать на гастроли в Южную Америку. Дягилев панически боялся моря. Он с детства верил в цыганское предсказание, что умрёт на воде. Он решил не плыть. Нижинский отправлялся без него. Впервые за пять лет.
Ромола де Пульски договорилась с секретарём труппы и получила место на корабле «Avon». Вацлав об этом не знал. Он вообще не замечал её до этого лета. Она подходила, здоровалась, улыбалась. Он кивал и шёл дальше.
Корабль шёл к Буэнос-Айресу двадцать один день. Двадцать один день без Сергея Павловича. Двадцать один день, когда кто-то смотрел на Вацлава не как на предмет, а как на человека. Двадцать один день, когда рядом была женщина, которая не спрашивала и не требовала, а только была рядом. Она сидела с ним за обедом. Она ждала его у лестницы на палубу. Она говорила с ним на ломаном французском, а он отвечал ей ломаным французским, и они смеялись над своими ошибками.
В Рио-де-Жанейро он сделал ей предложение через переводчика. Переводчиком был румынский слуга. Они обвенчались в Буэнос-Айресе 10 сентября 1913 года. Вацлаву было двадцать четыре.
Он послал Дягилеву телеграмму. Текст был простой: «Женился на Ромоле Пульски. Счастлив». Сергей Павлович получил телеграмму в Венеции, в кафе «Флориан» на площади Святого Марка. Он прочитал её дважды. Потом молча встал, подошёл к парапету над каналом и бросил в воду сигарету. Вернулся за столик. Сказал своему секретарю Василию Нувелю одно слово:
«Уволить».
Нувель переспросил. Дягилев повторил: «Уволить немедленно. Контракт разорвать. Причина: женитьба без согласия импресарио, что противоречит уставу труппы».
Никакого такого пункта в уставе не было. Когда труппа вернулась из Южной Америки, Нижинский получил официальное письмо. В нём сухим деловым языком сообщалось, что с 5 декабря 1913 года он более не состоит в антрепризе «Русский балет Дягилева». Все выплаты прекращены. Гонорар за южноамериканские гастроли задерживается до выяснения обстоятельств.
Выяснилось - денег ему не причиталось вообще. Ни копейки. За пять лет работы, за четыре сезона триумфов, за три собственных балета, за сотни спектаклей у него не оказалось никаких накоплений. Всё, что он «получал», было «содержанием», и содержание прекратилось вместе с контрактом.
В двадцать четыре года у него не было ни квартиры, ни сбережений, ни профессии вне труппы. У него была беременная жена, чужой язык и собственные руки.
Он попробовал собственную труппу. В марте 1914 года начался сезон в «Палас-театре» в Лондоне. Восемь недель Нижинский и Ромола собирали танцовщиков, шили костюмы, договаривались с оркестром. Программу открыли. Через две недели Вацлав заболел гриппом. Через четыре недели антреприза разорилась. Он не умел вести дела. Он подписывал бумаги, не читая. Он доверял не тем людям.
Война 1914 года застала их в Будапеште, у родни Ромолы. Как подданного враждебной державы Нижинского интернировали. Полтора года он не имел права выйти за пределы особняка на улице Арани Янош. Он занимался, ставил этюды в пустой гостиной, смотрел в окно. Родилась дочь Кира. Ромола писала письма по всем консульствам Европы. Освободили его в 1916 году стараниями Дягилева.
Да. Того самого Дягилева, который его уволил. Сергей Павлович не мог не вернуть его. Труппа без Нижинского теряла половину сборов. Американские гастроли стояли под угрозой. Пришлось писать в МИД, в посольства, обращаться к королям. Вацлава выпустили в Штаты. Он танцевал ещё два сезона, уже без прежнего огня. С Дягилевым они больше почти не разговаривали. Контракт был, деньги были, слов между ними не было.
Последнее выступление состоялось 26 сентября 1917 года в Монтевидео, в театре «Солис». Он танцевал «Видение розы». В зале было человек триста. После спектакля он стоял в гримёрке и смотрел в зеркало. Ему было двадцать восемь.
Он больше не вышел на сцену никогда. Зимой 1917-1918 года Нижинские поселились в Швейцарии, в Санкт-Морице. Там, в вилле «Гвадалупа», в январе 1919 года Вацлав за шесть недель написал дневник, который сейчас изучают на филологических и психиатрических кафедрах во всём мире. В нём четыреста страниц. В нём хаос, ужас, любовь, ненависть, просьбы к Богу и ясные, пугающие по своей ясности места.
О Дягилеве он писал: «Он любил меня как слугу. Он давал мне деньги как слуге. Он хотел, чтобы я улыбался, когда он говорит, и молчал, когда он молчит. Он был моим императором. Я его любил и ненавидел».
О деньгах он писал: «Я не умел считать. Я думал, что искусство выше счёта. Я был дурак. Искусство никого не кормит. Кормят люди, и они всегда считают».
Через два месяца после окончания дневника Ромола отвезла мужа в клинику доктора Блейлера в Цюрихе. Диагноз: шизофрения.
Он прожил ещё тридцать один год. Его возили по клиникам Швейцарии, Франции, Англии. Он почти не говорил. Иногда вставал и делал несколько движений. Однажды в клинике под Лондоном санитар, бывший болельщик балета, узнал его и попросил показать «прыжок Нижинского». Вацлав посмотрел на него долгим взглядом и подпрыгнул. Санитар рассказывал потом, что до потолка было три метра, и он коснулся потолка кончиками пальцев. Ему было сорок восемь.
Сергей Павлович Дягилев умер раньше. 19 августа 1929 года. В Венеции. На острове Сан-Микеле. На воде, как и предсказывала цыганка. До последнего дня он продолжал ставить балеты, открывать новых звёзд, удивлять Париж. Мальчиков было много. Второго Нижинского не было.
В архиве Парижской оперы хранится папка с финансовыми документами «Русского балета Дягилева» за 1909-1913 годы. Бумаги там пожелтевшие, листы тонкие, как луковая шелуха. На полях карандашные пометки рукой самого импресарио: цифры, стрелки, зачёркивания. В колонке «Гонорары артистов» по позиции «В. Н.» в большинстве месяцев стоит прочерк. Или слово «содержание» с суммой, едва покрывающей счета в отеле.
На одной из страниц, около имени Нижинского, рукой Дягилева написано:
«Этот не спросит». Две строчки. Четыре слова. Диагноз отношений, который сам поставивший его не осознавал до конца.
Вацлав Нижинский умер в Лондоне 8 апреля 1950 года. Его тело перевезли в Париж и похоронили на кладбище Монмартр, недалеко от могилы Огюста Вестриса, великого танцовщика восемнадцатого века. На надгробии сидит бронзовый Петрушка, его дебютная роль, подарок Сержа Лифаря.
Ромола пережила мужа на двадцать восемь лет. Она написала о нём две книги. В одной из них есть такая фраза: «Он не был слугой. Он думал, что он слуга. Это не одно и то же». Там же, на соседних страницах, она цитирует его дневник. Одну короткую запись, сделанную в самые ясные дни швейцарской зимы 1919 года:
«Я молчал, потому что думал, что молчать красиво. Теперь я знаю, что молчать опасно. От молчания умирают».
Он молчал с восемнадцати до двадцати девяти лет. Одиннадцать лет. За эти одиннадцать лет он перевернул историю балета, опрокинул каноны, создал три балета, которые по сей день ставят в лучших театрах мира. За эти одиннадцать лет он получил, если считать в пересчёте на деньги двадцать первого века, меньше, чем получает за один сезон рядовой солист Большого.
Он молчал не потому, что был беден. Не потому, что был глуп. Не потому, что боялся.
Он молчал, потому что никто в его жизни ни разу не сказал ему, что у него есть право говорить. А как считаете вы?
Спасибо, что прочитали до конца.