Не родись красивой 216
— А он мне нравится, этот парнишка, — говорила вечером Лёля Кондрату. — Очень скромный, ненаглый, стеснительный.
Она помолчала немного, будто ещё раз перебирая в уме всё, что успела заметить в Митьке за эту зиму, и добавила с мягкой, чуть лукавой улыбкой, что он к тому же довольно симпатичный.
— Я вполне понимаю Полину, почему она в него влюбилась.
Кондрат поднял брови и удивлённо поглядел на Лёлю.
— Ты что, думаешь, это любовь?
— А что же это? — хитро проговорила Лёля. — Эти письма, которые они готовы писать друг другу каждую неделю?
В голосе её слышалась и улыбка, и женская уверенность, с которой она уже заранее знала ответ.
— Письма — это ещё не любовь, — заключил Кондрат. — Митьке надо же за что-то зацепиться. Он ещё не до такой степени взрослый, чтобы оказаться одному в этом жёстком мире. Скучает по дому, по деревне. Вот и бегает всю зиму со своими письмами. Ты же видишь, что в детдоме у него практически нет друзей. Цели у него расходятся с детдомовскими.
Лёля слушала и не спорила.
— Да, это я понимаю, — согласилась она.
И, чуть подумав, добавила:
— Он тянется к учёбе, а другие решили, что им этого не надо.
— Отца с матерью нет, ремня нет, наставить некому, — подытожил Кондрат.
Лёля тут же вскинула на него глаза. Это был как раз тот случай, когда он попадал на её любимую тему, и она уже не могла промолчать.
— Кондрат, методы у тебя какие-то мужицкие. Причём тут ремень?
Она сказала это с живостью, почти с возмущением, потому что готова была говорить часами о том, как нужно растить детей, не прибегая ни к грубости, ни к страху, ни к каким формам насилия.
— Ну, это вы, городские, нянчитесь, — отозвался Кондрат. — А в деревне родителям нянчиться некогда. Папаня быстро объяснит, что к чему.
Лёля сразу вспыхнула.
— Ну, это ты зря, — проговорила она горячо. — Не от ремня дети людьми становятся. И не страхом их воспитывать надо.
Кондрат усмехнулся, уже заранее зная, что сейчас жена заведёт свой длинный, любимый разговор, в котором будет права по-своему, упряма и хороша именно этой своей горячностью.
— А чем же? — спросил он, нарочно поддразнивая её.
— Любовью, терпением, примером, — тут же ответила Лёля. — Ребёнку надо объяснять, а не ломать его. Надо, чтобы он понимал, а не боялся.
Она говорила живо, с убеждённостью, и глаза её при этом так и светились. Кондрат смотрел на неё и невольно любовался. Всё в ней в такие минуты было ему мило: и эта серьёзность, и этот жар, и то, как она всей душой стояла за каждое своё слово.
— Ну, это вы, городские, так рассуждаете, — повторил он уже мягче. — А в деревне жизнь проще и грубее. Там долго разъяснять некогда.
— Некогда, потому и вырастают потом люди, которые сами в детстве доброе слово не слышали, — не уступала Лёля.
Кондрат хмыкнул. Возражать ему хотелось, но спор уже переставал быть настоящим спором. Скорее это был тот привычный разговор, в котором каждый оставался при своём, но оба всё равно были довольны друг другом.
— А Митька, между прочим, — продолжала Лёля, — и без ремня понимает. Он и так горя хлебнул столько, что другому на троих хватит. Ему не строгость нужна, а чтобы кто-то рядом был и верил в него.
— Да я ж не говорю, что он плохой, — спокойно отозвался Кондрат. — Парень хороший. С крепкой головой. И если не сорвётся, выйдет в люди.
Лёля кивнула.
— Вот и я о том же. Он не испорченный. Ему только не озлобиться бы. А сейчас он молодец.
— Молодец-то молодец, только когда из детдома выйдет, всё равно придётся работать. Учить его будет некому. Но поживём — увидим, — заключил он.
Сказал так, как говорил всегда, когда хотел поставить точку в разговоре. Не грубо, не сердито, но так, чтобы стало ясно: тема для него исчерпана, дальше он её крутить не намерен.
Лёля уловила это сразу и не стала возвращаться ни к Митьке, ни к Полинке, ни к своим размышлениям о детях, письмах и любви. Вместо этого Кондрат, будто сам желая перевести разговор на более простое и домашнее, спросил:
— Ты в деревню-то всё собрала?
Лёля чуть оживилась.
— Я всё собрала. Осталось только ещё подарки купить.
И после короткой паузы, уже по-женски вдумчиво, прибавила:
— Что лучше твоему брату?
Кондрат слегка усмехнулся.
— Да не ломай ты голову. Купи самое необходимое.
Сказал это просто, без долгих советов, как человек, привыкший смотреть на жизнь без лишней выдумки: что в хозяйстве пригодится, то и будет лучшим подарком. А Лёля, конечно, всё равно уже мысленно перебирала, что можно взять, чтобы не промахнуться и угодить, потому что в таких мелочах ей всегда хотелось вложить не одну пользу, но и тепло.
Мироновы ждали в гости семью Николая. Ждали давно, ещё с зимы, да всё приехать Коле и Оле не получалось: отпуск не давали, и всякий раз надежда, только поднявшись, опять оседала. И вот теперь, когда зимние морозы отступили, Николай сообщил, что они с Ольгой скоро будут. Кондрат, едва узнав об этом, сразу же передал новость родителям.
Евдокия в ту ночь почти не спала.
Радостная весть так взволновала её, что сон отступил, а сердце замирало. Она не видела сына уже несколько лет — с тех самых пор, как он ушёл на службу и однажды, в самом начале, приезжал всего на два дня. А Ольгу-сноху не видела и того дольше. Теперь они жили в Перми, за тысячу вёрст от родительского дома, и сама эта даль казалась Евдокии чем-то почти непреодолимым. Слишком далеко, а в чужой стороне, за многими дорогами и пересадками.
И всё же в душе у неё вместе с радостью поднималась и упрямая, тихая надежда.
Евдокия очень хотела, чтобы при встрече ей удалось уговорить Николая вернуться. Сюда, в родную деревню, где оставались его корни, где всё было своё, понятное, знакомое с детства. А уж если совсем не захочет обратно в деревню, так хоть бы в город, поближе, рядом с Кондратом.
Теперь в доме готовились к большим гостям.
Должны были приехать оба брата с семьями, и от одной этой мысли изба будто заранее начинала дышать иначе — теснее, живее, радостнее. Евдокия с Полинкой мыли и скоблили полы, перебирали и вытряхивали половики, готовили матрасы и одеяла. Работы было много, но в этой занятости жила радость ожидания.
**
Чем ближе Николай с Ольгой подъезжали к Никольску, тем сильнее волнение накрывало их обоих. Они старались не показывать этого друг другу, держались спокойно, говорили о пустяках, смотрели в окно, но и одного короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: в душе у каждого сейчас творится одно и то же. То же самое ожидание, то же самое тревожное, радостное смятение. Они оба ехали навстречу не просто к родным людям, а к той части своей жизни, которая когда-то оборвалась, рассыпалась, и обернулась трагедией.
Николай вспоминал, с какой отчаянной надеждой он уезжал из дома. Тогда ему казалось, что он сумеет помочь Ольге, спасти от беды. Как далеки были те мечты от настоящей жизни. Как мало, оказывается, зависело от одного его желания. И всё же теперь, сидя рядом с ней, живой, близкой, уже ставшей его женой, он чувствовал не горечь, а благодарность. Благодарил судьбу за то, что не дала Ольге пропасть. Благодарил Кондрата — глубоко и по-настоящему — за то, что тот сделал тогда, практически, невозможное.
Дорогие читатели, представляю вам канал "Исцели себя: психология здоровья и отношений". Автор на примере реальных историй из жизни дает психологический разбор ситуаций, помогает разобраться в произошедшем. В рассказе "У мужа плохое настроение, а я виновата. Велась на это 15 лет, с меня хватит" возможно, кто-то узнает знакомую историю. Когда он кричал про бардак, она мыла полы. Когда он молчал как камень, она в панике искала в себе недостатки. Она думала, что спасает любовь. На самом деле она просто подставляла лицо под удары его усталости и злости. Переломный момент случился, когда она поймала себя на мысли: её самооценка разбилась не в браке, а гораздо раньше — в детстве. Прочтите, как один разговор и выключенный утюг изменили всё