Не родись красивой 217
У Ольги не выходили из головы мысли о Пете.
Они поднимались в ней сами собой, как только поезд приближал их к Никольску. Там был Петя. Она понимала, что это уже давно не её мальчик и что с этим нужно смириться. Ей самой казалось, будто она уже смирилась. Но мысли всё равно снова и снова возвращались к тому маленькому, слабому ребёнку, который когда-то цеплялся за жизнь из последних сил. И рядом с ним была она — такая же обессиленная и надломленная. По сути, они тогда спасали друг друга. Потому что если бы не Петя, ей, может быть, и незачем было бы хвататься за соломинку в том беспамятстве, когда бык изломал её. Только одно понимание, что она должна выжить ради ребёнка, заставляло её дышать, тянуться к жизни, возвращаться из темноты.
Теперь всё было иначе.
Теперь она знала: Петя живёт с Кондратом, своим родным отцом. И тот делает для ребёнка всё, что только возможно. А жена его, Лёля, видно, и вправду любит мальчика всем сердцем. Эта мысль и облегчала Ольгину душу, и больно её трогала. Потому что в ней было сразу всё: и утрата, и благодарность, и тихое примирение с тем, что жизнь уже давно пошла своим путём, не спросив её согласия.
Ольга украдкой посмотрела на Николая. Он сидел серьёзный, собранный, но по тому, как чуть сильнее обычного сжал губы, как не отрывал глаз от дороги, она понимала: и ему сейчас нелегко. Он тоже едет не просто в гости. Он едет навстречу брату, которого давно уже не видел, навстречу родителям, навстречу прошлому, которое у каждого из них было своим, тяжёлым и не до конца забытым.
Они молчали. Но это молчание не разъединяло, а, напротив, ещё крепче связывало их. Каждый знал, о чём думает другой. Каждый чувствовал ту же дрожь внутри, ту же тревогу и тихое ожидание чего-то большого, что вот-вот должно было войти в их жизнь.
Николай не знал, будет ли встречать их на вокзале Кондрат, но телеграмму всё же отбил.
Когда Николай с Ольгой сошли на перрон, их на миг захлестнул людской поток — голоса, шаги, чужие лица, спешка, оклики, пар из-под колёс, звон и гул вокзальной жизни. Они даже слегка растерялись в этом движении, но почти сразу увидели высокую фигуру Кондрата. Рядом с ним шла красивая женщина.
Николай и Кондрат ещё издали встретились взглядом.
И столько было в этих взглядах тепла, столько вдруг раскрывшейся братской близости, столько молчаливого, безошибочного понимания того, как сильно они соскучились друг по другу, что всё прежнее на миг словно отступило. И долгие годы разлуки. И расстояния. И недомолвки. И всё то тяжёлое, что каждый носил в себе и о чём не говорил вслух. Сколько бы вёрст ни лежало между ними, какие бы мысли, поступки, обиды и тайны ни стояли у каждого за спиной, одна кровь всё равно соединяла их навсегда. Сейчас это чувство ударило в обоих особенно сильно.
Кондрат шагнул быстрее. Николай тоже пошёл ему навстречу.
И уже через мгновение они крепко обнялись — по-мужски, без лишних слов, но так, что в этом объятии сказалось всё. И память детства. И перенесённое врозь. И радость оттого, что они всё-таки, наконец, рядом — живые, взрослые, сильные, каждый со своей непростой судьбой.
Лёля смотрела на Кондрата с тихой нежностью и гордостью. Ольга — на Николая с тем глубоким, трепетным чувством, в котором смешались и счастье, и благодарность, и невольное изумление перед этой сдержанной, но такой могучей мужской близостью.
И в эту минуту обе женщины особенно ясно почувствовали: сколько бы в жизни ни было тяжёлого, у этих двух братьев есть единство.
— Хорош, хорош, братец. Возмужал, поправился, — говорил Кондрат, отстраняясь от Николая и хлопая его по плечу.
В голосе его звучала такая открытая, братская радость, что Николай невольно улыбнулся. Сам он тоже смотрел на Кондрата с удивлением и теплом, будто заново узнавал его — крепкого, уверенного, уже совсем вошедшего в свою мужскую силу.
— А вот это моя Лёля, — сказал Кондрат и, с той особой мягкостью, которая появлялась в нём рядом с женой, приобнял её за плечи.
Лёля протянула руку. Но Николай не удержался — вместо сухого знакомства просто обнял её. Лёлька засмеялась, ничуть не смутившись этому простому, сердечному порыву.
— Получается, у нас две Ольги, — сказал Николай.
И, чуть подтолкнув вперёд свою жену к Лёле, добавил:
— Знакомьтесь. Моя Оля.
Лёлька радостно сделала шаг вперед, обняла гостью, прошептала: Мы очень рады.
Кондрат тоже слегка обнял Ольгу. И в эту краткую минуту его вдруг коснулась лёгкая, почти неуловимая тёплая волна юности — той давней поры, когда за эту девушку он и впрямь был готов отдать всё. Но рядом с этой волной не поднялось уже ничего из прежнего: ни злости, ни ревности, ни того жгучего, болезненного чувства, которое когда-то не давало ему покоя. Всё это ушло. Перегорело. Осталось только тихое, чуть щемящее воспоминание о том, что было когда-то его жизнью.
Ольга оставалась худенькой и бледной. На её бледном лице большие глаза казались ещё выразительнее, ещё больше. В них была та особая мягкая глубина, которая рождалась в человеке после перенесённого страдания. Рядом с нею Лёлька выигрывала: живая, свежая, цветущая, с радостно сияющими глазами, с открытой улыбкой. Но между этими двумя женщинами не было соперничества. Они смотрели друг на друга с тёплым, женским вниманием и уже в первую минуту чувствовали, что каждая из них по-своему дорога тому брату, который назвал женой.
— Ну что, пойдёмте, пойдёмте, — заторопил Кондрат.
Их уже ждала машина.
Они двинулись к ней все вместе, ещё не до конца отошедшие от волнения встречи, но уже связанные этой общей радостью. Кондрат по дороге спрашивал, как они доехали, не утомились ли, не было ли задержек. Николай отвечал, рассказывал, иногда вставляла слово Ольга, иногда весело отзывалась Лёля. И за этими простыми разговорами дорога к дому и показалась быстрой и короткой. Будто всё тяжёлое уже осталось позади.
Комната сразу наполнилась людьми, голосами, движением, шумом. Всё смешалось: вопросы, смех, дорожные узлы, шорох одежды, взгляды. И среди этого живого домашнего гула Петя, будто инстинктивно ища привычной защиты, прижался к Екатерине Ивановне, а та тотчас обняла его.
С первых же секунд всё Ольгино внимание оказалось приковано к мальчику.
Она понимала, что так нельзя. Нельзя всё время смотреть на ребенка. Нельзя выдавать себя взглядом. Тем более Лёля без умолку что-то говорила — весело, приветливо, по-хозяйски, — и нужно было поддерживать разговор, улыбаться, отвечать, быть в этой общей радости вместе со всеми. Но, вопреки здравому смыслу, Ольга вновь и вновь возвращалась глазами к ребёнку.
Сейчас она не узнавала в этом выросшем, красивом, спокойном, умном мальчике того синюшного младенца, у которого когда-то не было сил даже плакать. Тогда он был почти прозрачный, бессильный, хрупкий до боли, и сама жизнь в нём держалась каким-то чудом. Когда Ольга увидела его в первый раз у Марины, да и потом, когда уже забрала его из детского дома, — разве могла она представить, что когда-нибудь перед нею будет стоять такой ребёнок? Такой живой, крепкий, красивый.
Она смотрела и не узнавала.
Разве что сердце одно подсказало бы ей, что это её мальчик.
Но тут же Ольга внутренне одёрнула себя. Нет. Нельзя так думать. Не должна. Не имеет права. Она столько раз готовила себя к этой встрече, столько раз мысленно повторяла, что будет держаться спокойно, что не выдаст ни боли, ни привязанности, ни того тайного материнского чувства, которое давно уже должно было уступить место разуму. Она была уверена, что справится.
Но сейчас всё, на что она себя настраивала, отошло на второй план.
Петя был замечательный, но он был не её.
Он был чужим сыном.
Лёля хлопотала у стола, собирая угощение, расставляя посуду, всё время что-то говоря — легко, живо, по-хозяйски, будто старалась и гостей занять, и волнение скрыть за делом.
Николай подошёл к ребёнку, присел перед ним и протянул руку.
— Ну что, племяш, давай знакомиться.
Петя ещё теснее прижался к Екатерине Ивановне. Но та чуть отодвинулась, не отстраняя мальчика резко, а только мягко, ласково, уговаривая его своим спокойным голосом:
— Ты что, Петенька? Это же дядя Коля, дядька твой, родственник. Знакомься.
Петя осторожно, с недоверием, положил свою маленькую ручку на мужскую ладонь. Николай тотчас накрыл её второй рукой — бережно, будто не просто принимал детское прикосновение, а скреплял этим жестом родство, о котором ребёнок ещё ничего не мог понимать.
— Вот. Будем знакомы. Ты, значит, Пётр, а я дядя Коля. А это тётя Оля.
Он поднялся и, сохраняя ладонь у Ольги на спине, чуть подтолкнул её к ребёнку.
Ольга присела перед Петей.
Это стоило ей огромного усилия. Она держала себя из последних сил. Ей хотелось сорваться, прижать мальчика к груди, покрыть поцелуями, почувствовать тепло его тела, услышать дыхание, вдохнуть его запах — тот самый, живой, детский, родной. Но вместо этого она только протянула игрушку.
— Это тебе.
Продолжение.