Не родись красивой 215
Митька читал эти строки, затаив дыхание. Всё, о чём писала Полина, было до боли, до щемящей тесноты в груди ему знакомо. И дом Илютиных, и деревенские вечера, и гармонь, и сама эта жизнь, которая теперь шла без него, но всё ещё оставалась для него родной. Ему мучительно хотелось хоть одним глазком взглянуть на всё это, снова пройти по деревенской улице, увидеть знакомые избы, вдохнуть тот воздух, где когда-то была его жизнь.
Про свою нынешнюю жизнь писать ему, казалось, было особенно нечего. Всё одно и то же: школа, уроки, детдомовский распорядок, скудная еда, мастерская. И всё же он писал. Писал, как ходит в школу, как учится. Писал, что записался в библиотеку. Это было событием, почти радостью. Книги манили Митьку, открывали другой мир — не тот, где нужно только выживать, а тот, в котором можно было думать, узнавать, уходить хоть ненадолго от своей тяжёлой доли.
Однако, мальчишки выкрали у него книжку, чтобы развести костёр в бывшей полуразрушенной керосиновой лавке, куда они бегали, чтобы хоть немного почувствовать свободу. Митьку отругали и выносить книги из библиотеки больше не разрешали. И тогда он стал читать прямо в библиотеке. Сидел у стены на стуле и читал, будто и в этом своём чтении тоже гнул ту самую линию, от которой не хотел отступаться.
**
Ответ Митька написал в тот же день, как только получил Полькино письмо. Но относить его не торопился. Ему было неудобно часто беспокоить жену Кондрата. Всё-таки это уже был не первый раз, и Митька боялся показаться навязчивым. Да и дядька Кондрат, думал он, может заругаться, не поняв, зачем парень так часто ходит к ним с письмами. Потому он выждал целую неделю и только потом понёс своё ответное послание.
Молодая женщина опять была дома и на этот раз уже не просто открыла дверь, а сразу пригласила Митьку в комнату. Тот долго сопротивлялся, топтался у порога, не зная, куда девать руки, как ступать и можно ли вообще ему, такому, идти в эту чистоту, в это тепло. Но женщина всё-таки настояла.
— Меня зовут Ольга Ивановна, — сказала она Митьке. — И я работаю учителем в школе.
Митька очень удивился. Мысль эта сразу крепко ударила его по сердцу. Вот так дядька Кондрат. Такой же, казалось бы, бывший деревенский парень, как и он сам, Митька, а сумел взять себе в жёны настоящую учительницу. От этого и сам Кондрат в глазах Митьки будто ещё вырос, ещё больше отдалился в какую-то крепкую, правильную, почти недосягаемую жизнь.
Он всё же разулся и тут же смутился ещё сильнее, увидев свои голые, грязные ноги.
— Так ты совсем без носков! — ахнула Лёля. — На улице уже снег выпал.
— Да ничего, я не зябну, — пробормотал Митька и в ту же секунду пожалел, что разулся.
Ему стало не по себе. Хотелось провалиться сквозь землю от неловкости. Но Ольга Ивановна не дала этому смущению разрастись.
— Ладно, давай проходи, — сказала она просто.
И принесла ему тёплые носки.
— Одевай, — сказала она.
Митька смотрел на них с таким видом, будто перед ним лежало нечто слишком хорошее для него. Он никак не мог заставить себя сунуть свои ноги в эту чистую, мягкую, тёплую вещь. Стеснялся. Искренне считал, что только испортит такую красоту.
— Одевай, одевай и не снимай. Пойдёшь в них.
— Дядька Кондрат заругается, — не удержался Митька и вслух проговорил то, что крутилось у него в голове.
Ольга Ивановна улыбнулась.
— Ничего, с дядькой Кондратом мы договоримся.
В этот самый момент за занавеской началось какое-то шевеление. Потом послышался негромкий возглас, и вскоре оттуда вышла пожилая женщина с мальчонкой на руках. Тот тёр глаза, никак не мог проснуться после сна, всё ещё был тяжёлый, тёплый, сонный.
— Знакомьтесь, — сказала Ольга Ивановна.
Она взяла мальчика на руки.
— Это Петя. А это Митя.
Митька во все глаза смотрел на мальчишку. Тот, заметив чужого человека, сразу вцепился матери в шею и спрятал лицо. И Митьке почему-то стало от этого не смешно и не неловко, а как-то тепло.
— Сейчас, пока ты пьёшь чай, он к тебе привыкнет и уже не будет чураться. Правда, Петя? — быстро говорила Ольга Ивановна.
Потом передала мальчика пожилой женщине.
— А это Екатерина Ивановна, — сказала она Митьке.
И пригласила его за стол.
Усадила. Налила в большую кружку кипятка, забелила его молоком, а потом принесла пирог.
— Тебе повезло. У нас сегодня пирог с капустой. Яиц в капусте, конечно, мало, но всё равно вкусно.
От запаха, идущего от пирога, у Митьки закружилась голова. Он поднёс кусок ко рту и, уже не пытаясь сдерживать себя, в три счёта проглотил его. Потом смущённо взглянул на Ольгу Ивановну и торопливо запил всё горячим чаем с молоком. Та улыбнулась и одобрительно кивнула.
Всю зиму Митька ходил к Мироновым и стал уже своим. Ольга Ивановна, и Екатерина Ивановна встречали его тепло, по-доброму, без лишних расспросов, без той настороженности, к которой он так привык в других местах. Его всегда приглашали к столу. Но он не всякий раз проходил в комнату. Часто мялся у порога, отнекивался, будто и сам не знал, имеет ли право на это тепло. Ему всё казалось неловким, неправильным. Боялся, что эти добрые женщины подумают, будто он ходит только затем, чтобы попить чаю да съесть кусок хлеба. И ещё где-то в глубине души жила опаска: а вдруг дядька Кондрат рассердится, вдруг не одобрит, вдруг сочтёт, что парень слишком часто крутится возле их дома. Хотя ни разу Митька не заставал Кондрата дома.
Иногда он всё же задерживался подольше. И тогда сидел тихо, почти незаметно, пил чай, грел руки о кружку, слушал женские разговоры и чувствовал, как понемногу оттаивает душой.
Маленький Петька тоже привык к нему. Уже не сторонился, не прятал лица, как поначалу, а принимал его как что-то привычное, давно вошедшее в дом. Иногда приносил свои игрушки, показывал книжки. И Митька, глядя на него, всякий раз невольно чувствовал странное, тёплое спокойствие, будто и сам на минуту оказывался в той жизни, где нет ни детдомовской казёнщины, ни вечной настороженности, ни нужды.
К весне Митька окончательно утвердился в одной мысли: на этой земле он точно не один. Есть люди, которым он не безразличен. И люди эти были не просто обычными городскими жителями. Это была сама учительница, Ольга Ивановна, и дядька Кондрат из ОГПУ. От одного этого сознания у Митьки на душе становилось спокойнее. Жизнь по-прежнему была трудной, но уже не казалась такой беспросветной.
Потому и в школе он старался изо всех сил. Учился хорошо, хватался за уроки жадно, будто и вправду видел в них свой единственный путь. Делал всё, что велели в детском доме, не спорил, не отлынивал, терпел. И к весне будто сама жизнь впервые за долгое время неожиданно ответила ему поощрением.
Ольга Ивановна подарила ему рубаху.
Настоящую. Новую.
Митька, когда увидел её, даже не сразу поверил, что она предназначена ему. Такая вещь казалась ему роскошью. Он долго смотрел на рубаху, боялся лишний раз коснуться, будто она была не для него, а для кого-то другого — счастливого, домашнего, у кого в жизни и без того всё есть.
Ему даже страшно стало нести её в детский дом. Мальчишки из зависти могли испортить такую добротную вещь. Могли вымазать, порвать, выкрасть. Эти мысли он озвучил Ольге Ивановне. И та настояла, чтобы он надел её сразу.
— Надевай. Тогда никто не сможет её взять. Она всегда будет на хозяине, — сказала она.
И в этих словах было не только разумное наставление, но и что-то большее: будто она этой рубахой не просто одевала его, а возвращала ему право на своё. На вещь, которая принадлежит не всем и никому, а одному человеку.
Митька надел рубаху и всё никак не мог привыкнуть к этому ощущению. Ткань была чистая, крепкая, не заношенная, не снятая с чужого плеча. Его собственная.
Он горячо благодарил за такой подарок. Всё, что носил прежде, доставалось по случаю, переходило от других, было чужим. А тут — рубаха. Новая. Его. И от этого простого дара у него так сильно сжалось сердце, что он едва удержал себя, чтобы не расплакаться прямо при них.