Нынче на кладбище пусто. Поминальные праздники еще не начались, рановато. Похорон в этот день, видимо, не планировалось. Только и было народу: группа неожиданно молодых, совсем зеленых еще людей, собравшихся у новенького креста, чтобы отметить девятый день отхода в иные миры старенькой, престаренькой старушки, ласково улыбавшейся с фотографии. Бабушка, наверное. Вон какой клан после себя оставила.
Молодые люди сгрудились возле могилы, помянули, поговорили, да и удалились восвояси. Совсем тихо стало. А день такой погожий, вербы распушились, набухли почки на кладбищенских сиренях, и специально высаженные пихты около памятников разгладили, оправили изумрудное одеяние свое в ожидании великого весеннего праздника пробуждения и любви.
Негромко каркали благородные, иссиня чёрные вороны. Они, в отличие от собратьев своих, ворон серых, суетливых и вороватых существ, не подъедались здесь и не таскали остатки пирогов и конфеты в ярких фантиках. Они здесь жили с давних времен, когда и кладбища в помине не было. И даже города не было, и вокруг шумел старый бор, и никто их, воронов, не беспокоил понапрасну. Но вот ведь как бывает – человеки обосновались здесь, настроили заводов и домов, всяких контор, собесов и магазинов, а отжив свою суетную, никчемную жизнь, плотно обосновались за городом, в тихом месте. Лежат, не жужжат. Вороны привыкли. Им что? Лишь бы не было войны…
У самого краешка, где захоронены в основном молодые, за новой совсем оградкой копошатся два женских силуэта. Одна – совсем юная, девочка-подросток, другая – немолодая уже, но миловидная, очень приятная на вид. Обе одеты скромно, по-рабочему, как подобает одеваться, когда собираешься работать граблями и лопатами. У обеих ниспадают до самой земли тяжелые косы. Особенно хороша коса у девочки – светло-русая, пушистая, толстая, богатая. И девочка хороша – серые глаза, белая, белая, нежнейшая кожа. Дивная красавица будет, когда подрастет.
Они сгребают в мешки прошлогоднюю листву, обрезают ветви разросшихся кустов и негромко разговаривают друг с другом. Женщину зовут Катериной, девочку – Анной. Девочке имя к лицу – при взгляде на нее представляется этакая тургеневская барышня с книжечкой среди вишневого сада, украсившего собой старинную ветхость барской усадьбы. И говорит Анна правильно, и голос у нее приятный, нежный, очень женский, как у актрисы Анны Каменковой.
- Ну вот, Анюта, какая ты молодчинка. Бабушка обязательно похвалила бы тебя, - говорит Ане Катерина и добавляет, - если бы была жива.
Анна заливается румянцем удовольствия и работает усерднее. Могил здесь шесть. Прабабушка Капа, дедушка Павел, папа Виталик, дядя Митя, сестра мамы Кати – Света, и совсем малюсенькая девочка Иришка, старшенькая дочка мамы Кати.
- Все тут, - вздыхает Катерина, - все. Одни мы с тобой остались. Вот какая у тебя задача серьезная: много деток нарожать, чтобы род продолжился и не оборвался на серединке.
Аня добродушно фыркает. Вот уж задача так задача. Мама Катя вечно ляпнет, не подумав. Задача… Вот как ГИА сдать… Вот где проблемка. С гуманитарными науками все хорошо, а вот по физике и алгебре Аня хромает на все четыре ноги. Какие уж тут дети! Самой бы живой из школы выбраться.
Мимо по дорожке зашуршали листьями двое. Немолодая уже, лет за сорок пара, мужчина и женщина. Оба светловолосые, с простыми, русскими, круглыми лицами. Они расположились на соседнем участке и сразу же, даже толком сумки не распаковав, начали переругиваться. Мужик отчитывал жену свою на все лады, женщина беззлобно отбрыкивалась от мужского ворчания.
Через некоторое время остро запахло свежей краской. Женщина красила крест, а мужчина, ни на секунду не закрывая рот, занялся починкой старенькой скамейки. И вот он завел пластинку, мол, какая у него баба непутёвая, как ему, бедному, не повезло в жизни и нельзя ни на кого понадеяться, и все на нём, все на нём, всё на нем… Он не кричал, он бубнил, но все присутствующие на кладбище поняли – он именно кричит, вопит и обижается на противную супругу свою.
Катерина улыбалась: железные нервы у «противной» жены. Скорее всего, мужичку совсем не хотелось тащиться с утра на кладбище, наверное, ему хотелось посидеть на рыбалке (плотва, говорят, пошла), а может быть, ему хотелось поковыряться с машиной в гараже, по виду, вовсе не диванный тюлень, работяга этот мужичок, заводской какой-нибудь. Как Паша покойный. Он тоже бухтел, когда его Катя отрывала от любимого дела в драгоценный выходной, тоже ворчал и даже обзывался, и Катя так же, как и эта симпатичная женщина, молча сносила капризы любимого супруга.
- Фу, какой зануда, - шепнула Аня, незаметно кивнув на соседей, - как она его терпит вообще?
- Ничего, скоро успокоится, - ответила Катерина.
И правда, женщина, докрасив крест и обновив небольшую оградку, из зеленой, превратившуюся в небесно-голубую, с беленькими кругленькими шишечками по углам, устало разогнулась.
- Вот, мама, и так каждый божий день. Сорок семь лет человеку, а вредности, как у подростка в пубертате!
Она обращалась к фотографии на кресте. Муж её в это время, брюзжа и чертыхаясь, устанавливал аккуратный, с любовью сделанный столик. Он оторвался от работы и тоже обратился к фотографии:
- Вот, вот, Елена Ивановна, если бы я знал, какая гангрена из вашей дочки получится, никогда бы на ней не женился!
- Да не ной ты, надоел! Вернемся домой, можешь купить себе бутылочку!
- Две! На рыбалку с утра!
- Хорошо!
- И мяса куплю на шашлык!
- Хорошо.
- Два кило!
- Хорошо!
- И ты со мной поедешь.
- Да ладно! Уморил, честное слово! Поеду!
Мужичок сразу повеселел, замурлыкал под нос какую-то дребедень и начал раскрашивать скамеечку уж вовсе в замечательный, солнечно-желтый, цыплячий какой-то цвет!
Катерина подмигнула Анне.
- Вот видишь, я говорила?
Они уже закончили свое дело, попрощались с родными могилами, закрыли калитку и направились к выходу.
- Бог в помощь, - сказала Катерина соседям.
- Спасибо! – сразу, хором, откликнулись супруги.
- Какая красивая коса у девочки, - восхитилась женщина.
- Ой, и у мамы такая же! – восхитился мужчина.
- А я не мама, - ответила Катерина, - я бабушка.
Супруги удивленно охнули.
- Никогда бы не поверили! – сказали они, и как водится у любящих пар, сказали это одновременно, хором.
Катерина улыбалась. Комплимент, да еще искренний, сказанный от души, грел сердце и румянил щеки. Хорошие люди. Так приятно.
Невзгоды и горести нелегкой жизни померкли. Как просто, оказывается: доброе слово – и ты летаешь. И все тебе по плечу. А ведь совсем недавно Катерине казалось, что она – несчастна, что все позади, и, кроме бесконечной, перманентной черной полосы, вспомнить нечего. Одна радость – внучка Анюта, которая и бабушкой-то её никогда не называла. Знала, что Катерина приходится ей бабушкой, но всё равно называла мамой Катей. С пеленок выпестован ребенок. Вместе болели, мотались по больницам. Потом ясли начались. И снова – бесконечные больничные, то сопли, то кашель, девочка слабенькая от рождения, иммунитет никакой. А какой должен быть иммунитет у малыша, которого еще до рождения приговорили.
Катя вспомнила, как Маринка ударила себя кулаком в живот:
- Ненавижу ваше отродье, ненавижу!
Да. Маринка. Катя так и не поняла, почему сын полюбил, за что полюбил эту Маринку, исчадие ада в субтильном, вовсе некрасивом и нездоровом Маринкином теле. Когда Виталик привел её домой знакомить с родителями, Катя внутренне содрогнулась и напрягла все силы, чтобы не отпрянуть, не передернуться от отвращения и гадливости. То же самое она прочла на лице Павла.
Маринка совсем не подходила Виталику. Нет, не был Виталик потомком «высокородных» князьев, не был даже выходцем из интеллигенции. Обычный сын обычных рабочих родителей, с юности трудившихся на заводе, потому что больше и работать было негде. А их завод пыхтел, стоял и не падал, кормил семьи, давал надежду и радость. Не хуже церкви, прости Господи.
Виталик удался на славу, сам собой крепенький, спокойный, как удав, в отличие от взрывного и эмоционального отца, здоровый, румяный, спортсмен и хорошист. Да, на пятерки Виталька не тянул, да и никто не требовал у него пятерок. Главное, чтобы понимал, чему учат в школе, уважал учителей, родителей и вообще – взрослых. Мог постоять за себя, мог приготовить обед (Катя с Павлом работали по сменному графику), никогда и никаких проблем не создавал, потому что на создание проблем нужно было время, а времени у Виталика не было. Время отнимал спорт. Он занимался плаваньем, брал призовые места, был отлично сложен и дружелюбен.
Особой судьбы от Виталика никто не требовал, особых подвигов не ждали, просто любили и желали ему только добра. Понимали, что скоро армия, боялись этой армии, но даже не рыпнулись, чтобы как-то сына отмазать. Потому что – надо. Если не он, то кто? Не раз и не два язвительные, эгоистичные бесы шептали: мало ли других? Почему сразу Виталик? Но и Павел, и Катерина одергивали себя, гасили мерзкие мыслишки, отправляли сына достойно и ждали его честно.
Они, правда, ужасно боялись за сына. Им хватило смерти дочки. Малюсенькой дочки Иришки, умершей от порока сердца в девять месяцев. Голубые глазки, пухлые ручки. Кудряшки… Куколка. Никто не верил в этот порок. Пришлось поверить.
Виталик появился на свет через два года. Родители всю жизнь старались не залюбить, не избаловать ребенка, не испортить его своей вечно дрожащей любовью.
Когда Виталик вернулся, радовались. Он и двух недель не погулял на гражданке, устроился на работу. Осталось сыграть свадебку с какой-нибудь хорошей девушкой да ждать внуков. Ну кто бы мог подумать, что Виталик приведет Марину? Кто? Да в дурном сне такое не приснится!
Катя тогда еле выдержала, чтобы не задать вопрос, откуда, где он откопал этакое чудо? Маринку таскали по всему городу. Все, кому не лень. Да чем она его приворожила? Да есть ли у парня элементарное чувство брезгливости? Ум у него куда подевался?
Маринка вела себя по-хамски. Павла называла папашей. Катерину не называла никак. Она не понимала, КАК вообще себя ведут невесты. Грязные патлы, затянутые аптекарской резинкой, черные ободки грязи под ногтями… Кате показалось, что сын просто смеется над ними, издевается. За что?
- Мне просто жалко её, мама.
- А нас тебе не жалко?
- Не вам с ней жить. Она беременна. Я не буду бросать малыша, иначе ему придется жить в том же кошмаре, в котором жила Марина.
Автор: Анна Лебедева